Под занавес Бриджит сорвала бурю несмолкаемых аплодисментов. Держа в руках пышные букеты, она покинула сцену. Прошла в гримерную комнату, завалила журнальный столик цветами и упала в кресло.
Если б кто-нибудь знал, каких внутренних сил ей стоили сегодняшние аплодисменты! Еще никогда в жизни она не испытывала такого тяжкого камня на плечах…
Она еще помнила тот марлевый туман, застилавший глаза, то головокружение, точно стоишь на краю пропасти. И это ее первый выход за вечер. Однако она смогла не только устоять на ногах и спеть до конца песню, но и внушить публике, что даже ангел под мышкой у бога чувствует себя менее счастливым, чем она – Бриджит.
Сама мысль о возможной беременности вызывала у Бриджит тошноту.
Она вдруг представила себя в зачуханном фартуке. Как тогда. Два года назад. Придорожная забегаловка-автостоянка. Официантка. Слово-то какое. Эти липкие взгляды дальнобойщиков ее кожа чувствовала до сих пор. Быть может, потому на свой первый гонорар она себе купила черное бархатное платье, надеясь, что теперь-то даже рентген ее не просветит. Лишь только узкий разрез сбоку позволял демонстрировать ее красивые стройные ноги. В этом она себе отказать не могла.
Бриджит была невысокой, с роскошными волнистыми волосами, брюнеткой. Она имела множество платьев, но среди прочих сценических сегодня выбрала именно это – платье из черного бархата. Оно было самым любимым, и Бриджит и не подозревала, что в ее жизни оно будет и самым последним. И именно в нем, сейчас, как тогда, будучи официанткой, она вдруг почувствовала себя на сцене совершенно голой. Так чувствует себя девственница в окружении тысячи похотливых самцов посреди пустыни. Ни убежать, ни спрятаться.
Двадцатиминутный антракт недолог, и неизбежность того, что после него идти снова на сцену, тяготила Бриджит еще сильнее. Она очень устала и едва стояла на ногах.
Внезапно Бриджит поймала себя на мысли, что во время выступления ее магнитом тянуло к столику у сцены. Там устроилась странная парочка: молодой француз с косичкой и красивая, с волосами цвета июльской пшеницы, женщина. Их лица были обращены в профиль к сцене – друг против друга. И было в этом что-то не от мира сего. Ни мужчина, ни его спутница ни разу не шелохнулись и в холодном отблеске свечей скорее претендовали на каменные изваяния, нежели походили на живых людей.
…Прошло две минуты, прежде чем Бриджит решилась покинуть гримерную и посмотреть на эту парочку вновь.
Подходя к залу ресторана, Бриджит испытывала дрожь и волнение. На сцене выступал фокусник. Под восторженные вздохи публики он доставал откуда-то из воздуха синие надувные шары, протыкал их спицами, на что шары раздувались еще больше, вытряхивал из пустого цилиндра голубей и вытворял еще много вещей, в реальность которых верили только глаза.
Бриджит повела взгляд в сторону, где стоял нужный ей столик. Облегченно вздохнула. Он был пуст. Точнее, он не был пустым, но тех странных посетителей за ним уже не было.
Целуя каблучками пол коридора, Бриджит медленно шла в гримерную комнату. Она вспоминала, как стала певицей. Именно там, в забытой богом забегаловке, она познакомилась с человеком, ставшим ее импресарио. Все произошло до банальности просто и быстро. Цветы, шампанское, кровать. Все эти годы она не замечала данный ей природой талант. Так старьевщик среди груды стекляшек не замечает бриллианта. А он заметил. Она вспомнила его изумление: «Крошка, что ты здесь делаешь? Твое призвание – сцена, а не занюханный кафетерий. Взять пятую октаву, даже не имея об этом представления… Просто немыслимо. Чтобы поставить голос, многие отдают десятки тысяч долларов». Ее судьба была решена. Она запела, да еще как. Как в кино да в каком-нибудь слезливом женском романе.
За спиной Бриджит выросли невидимые крылья. Она свободна, как и прежде. И теперь она точно выполнит условия контракта.
