Все еще держит меня за бедра и прижимается к моей спине — но уже не внутри меня.
— Я принимаю противозачаточные, — шепчу я.
Майлз не двигается.
Я крепко сжимаю веки. Он должен что‑нибудь сделать. Что угодно. Иначе я умру.
— Тейт… — шепчет Майлз, но по‑прежнему ничего не делает.
Мы стоим молча и неподвижно — все в том же положении.
— А, черт с ним…
Он нащупывает мои руки, лежащие на столе ладонями вниз. Стискивает их и утыкается лицом мне в шею.
— Приготовься.
Майлз входит так резко и неожиданно, что я вскрикиваю.
— Тс‑тс, — шепчет он, зажимая мне рот рукой.
Минуту он стоит неподвижно, чтобы я успела привыкнуть.
Затем со стоном отстраняется и с силой входит так, что я снова вскрикиваю, но на этот раз ему в руку.
Майлз проделывает это снова и снова.
Сильнее.
Быстрее.
С каждым толчком он коротко стонет, а я издаю такие звуки, на которые никогда не считала себя способной. В жизни не испытывала ничего подобного.
Даже не представляла, что секс может быть настолько неистовым. Настолько грубым. Настолько животным.
Я ложусь щекой на стол.
Зажмуриваюсь.
И позволяю ему себя трахать.
Тихо.
Очень тихо. Не знаю почему: потому ли, что всего несколько мгновений назад мы оба так громко кричали, или же просто потому, что Майлз еще не пришел в себя.
Майлз у меня внутри, но он уже кончил — просто не двигается.
Одной рукой он еще зажимает мне рот, другой стискивает мои пальцы, а лицом утыкается в шею.
Майлз неподвижен, и я боюсь пошевелиться. Не слышно даже его дыхания.
Первое, что он делает — отводит руку, закрывающую мне рот.
Затем медленно расцепляет наши пальцы. Опирается на стол и выходит из меня без единого звука.
По‑прежнему слишком тихо, я не шевелюсь.
Слышу, как Майлз натягивает штаны и застегивает молнию.
Слышу его удаляющиеся шаги.
Он уходит…
Дверь спальни с грохотом захлопывается, и я содрогаюсь. Мои живот, щека и ладони по‑прежнему прижаты к столу, но теперь по его поверхности текут мои слезы.
Они льются.
Льются, льются, льются, и я не могу их остановить.
Как же неловко… Как стыдно… Не понимаю, что, черт побери, с ним такое, но во мне много гордости и мало смелости, чтобы пойти и выяснить.
Похоже, это конец, а я не была готова, что он наступит так скоро, — что он вообще когда‑нибудь наступит. Ненавижу себя за то, что позволила чувствам завести себя слишком далеко.
А еще я злюсь, потому что стою посреди квартиры, высматриваю свои джинсы и пытаюсь остановить дурацкие слезы, чувствуя, как по ноге стекают его соки, и не могу понять, зачем он взял и все уничтожил.
Уничтожил меня.
Одеваюсь и ухожу.
— У тебя появился животик. — Я провожу рукой по голому животу Рейчел и целую его. — Смотрится очень мило, — прижимаю к нему ухо и закрываю глаза. — Наверняка ему там одиноко. Тебе же одиноко, приятель?
— Ты все‑таки считаешь, что это мальчик? — смеется Рейчел. — А если девочка?
Я говорю, что буду любить нашего ребенка, кем бы он ни был. Уже его люблю.
Или ее.
Наши родители опять уехали. Мы опять играем в семью, только на сей раз это взаправду.
— И как же нам быть, если он все‑таки сделает ей предложение? — спрашивает Рейчел.
Волноваться не о чем: папа не позовет Лис замуж. Он бы сообщил мне заранее — я слишком хорошо его знаю.
— Нужно им сказать, — говорю я.
Прошло три месяца. Еще через два мы окончим школу. Беременность Рейчел начинает бросаться в глаза.
У нее появился животик, и это очень мило.
— Нужно завтра же им сказать.
Рейчел согласна.
Я ложусь рядом и притягиваю ее к себе. Касаюсь ее лица.
— Я люблю тебя, Рейчел.
Рейчел уже не так напугана. Она говорит, что тоже меня любит.
— У тебя отлично получается.
Она не может понять, о чем я, и я с улыбкой дотрагиваюсь до ее живота.
— Отлично получается его вынашивать. Уверен: ты родишь такого ребенка, какого не рожала еще ни одна женщина.
Она смеется над тем, какой я глупый.
Я смотрю на нее — на девушку, которой отдал свое сердце, — и недоумеваю, почему мне так повезло.
Недоумеваю, почему она любит меня так же сильно, как я ее.
А еще пытаюсь представить, что скажет папа.
Не возненавидит ли меня Лиса? Не захочет ли увезти Рейчел обратно в Феникс?
Как убедить их, что мы справимся?
— Как мы его назовем? — спрашиваю я.
Рейчел оживляется. Она обожает обсуждать имена.
Если родится девочка, Рейчел назовет ее Клэр — в честь своей бабушки.
Жаль, что я не знал ее бабушку — женщину, в честь которой назовут мою дочь.
Рейчел говорит, что бабушка меня бы полюбила. А я говорю, что мне нравится имя Клэр.
— А если родится мальчик? — спрашиваю я.
— Для мальчика можешь сам выбрать имя.
Слишком большая ответственность — ему ведь жить с этим именем до конца своих дней.
— Так постарайся подобрать хорошее.
Хорошее…
— Которое для тебя что‑то значит.
Что‑то значит…
У меня есть на примете идеальное имя.
Рейчел хочет его услышать, но я не скажу. Сообщу ей, когда это имя уже станет его именем.
Когда он появится на свет.
Рейчел говорит, что я ненормальный и она отказывается рожать нашего ребенка, пока я не назову имя.
