За то, что уничтожил меня, когда ушел, хлопнув дверью.
Одной рукой Майлз притягивает мою голову к своей груди, другой крепко обнимает за плечи, прижавшись щекой к моей макушке.
— Не понимаю, что со мной было. Клянусь, что не хотел сделать тебе больно.
Одного раскаяния в голосе достаточно, чтобы мне захотелось его обнять. Я хватаю его за рукава рубашки, прячу лицо на его груди. Так мы и стоим несколько минут, оба совершенно потерянные. Совершенно не привыкшие ни к чему подобному. Совершенно сбитые с толку.
Наконец Майлз отстраняется и жмет на кнопку первого этажа. Я все еще не проронила ни слова, потому что не понимаю, что надо говорить в такой ситуации. На выходе из лифта Майлз берет меня за руку и не выпускает ее до самой машины.
Я впервые в его автомобиле, и его простота меня удивляет. Корбин, например, неплохо зарабатывает и любит тратить деньги на дорогие вещи, но эта машина столь же непритязательна, как и ее владелец.
Какое‑то время едем молча. Я устала от тишины, устала от неизвестности, поэтому первое, что я говорю с тех пор, как он меня уничтожил, это:
— Куда мы направляемся?
Звук моего голоса моментально рассеивает неловкость, и Майлз облегченно переводит дыхание.
— В аэропорт, но не по работе. Я иногда езжу туда, чтобы посмотреть на самолеты.
Он берет меня за руку. Это одновременно и успокаивает, и пугает. Его руки теплые, хочется, чтобы они обнимали все мое тело, хотя мне и страшно от того, насколько сильно во мне это желание.
До самого аэропорта мы молчим. На обочине стоят знаки с надписью «Зона ограниченного доступа», Майлз уверенно их минует, он знает, куда ехать. Наконец мы останавливаемся на парковке с видом на взлетно‑посадочную полосу.
Несколько самолетов выстроилось в ряд в ожидании взлета. Майлз указывает налево, где один из них начал разгоняться. Он проносится мимо нас, и машину заполняет рев двигателей. Мы смотрим, как судно набирает высоту, пока его шасси не исчезают и ночь не проглатывает его.
— Часто сюда приезжаешь? — спрашиваю я, продолжая смотреть в окно.
Майлз смеется — так непринужденно, что я оборачиваюсь.
— Похоже на попытку познакомиться, — говорит он с улыбкой.
От его смеха я тоже улыбаюсь. От моей улыбки Майлз прекращает смеяться.
— Да, часто, — говорит он, отворачиваясь к окну и наблюдая, как следующий самолет готовится к взлету.
Я чувствую: что‑то изменилось. Произошла какая‑то огромная перемена, и я не могу понять, к лучшему или к худшему.
Майлз привез меня сюда, чтобы поговорить.
Беда в том, что я не знаю о чем.
— Майлз… — зову я, потому как хочу, чтобы он на меня посмотрел.
Майлз не оборачивается.
— Это не шутки, — тихо произносит он. — То, что между нами происходит.
Эти слова мне не нравятся. Лучше б он взял их обратно, они меня ранят. Однако Майлз прав.
— Знаю, — говорю я.
— Если не остановиться сейчас, будет только хуже.
На этот раз я не соглашаюсь. Майлз опять прав, но я не хочу останавливаться. Одна лишь мысль о том, что нашим встречам придет конец, вызывает ощущение пустоты где‑то в районе живота.
— Чем я тебя так обидела?
Майлз быстро переводит взор на меня, и я едва узнаю его глаза — такая за ними ледяная стена.
— Ты тут ни при чем, — решительно произносит он. — Даже не думай, что мое поведение как‑то связано с тем, что ты делаешь или не делаешь.
Мне уже чуть легче, однако я по‑прежнему не понимаю, что произошло в четверг. Мы оба не отводим глаз и ждем, чтобы другой нарушил молчание.
Не знаю, что там пережил Майлз, но, судя по всему, нечто ужасное, раз не может забыть об этом спустя целых шесть лет.
— Можно подумать, друг другу нравиться — это плохо.
— Может, и так.
А сейчас я хочу, чтобы он замолчал, потому что его слова приносят мне еще большее страдание.
— Так ты привез меня сюда, чтобы расстаться?
Майлз тяжело вздыхает.
— Я всего лишь хотел, чтобы мы оба получили удовольствие… но, по‑моему, у тебя другие ожидания. Я не хочу делать тебе больно, а если мы не расстанемся… непременно сделаю.
Майлз опять отворачивается к окну.
Хочется стукнуть кулаком по чему‑нибудь, вместо этого я провожу руками по лицу и тяжело откидываюсь назад. В жизни не встречала человека, чьи слова говорили бы так мало. Майлз прекрасно освоил науку уклоняться от ответов.
— Майлз, этого недостаточно. Как насчет того, чтобы просто все объяснить? Что, черт побери, с тобой произошло?
Он стискивает челюсти так же крепко, как руку, которой до сих пор держит руль.
— Я поставил два условия: не спрашивай о прошлом и не рассчитывай на будущее. А ты делаешь и то и другое.
— Да, ты прав. Делаю. Потому что ты мне нравишься и я знаю, что я тоже тебе нравлюсь. Когда мы вместе, это потрясающе, чему тут удивляться? Если нормальный человек встречает того, с кем ему хорошо, он ему доверяет, открывается, хочет быть с ним. Нормальный человек не станет трахать женщину на кухонном столе, а потом уходить, как будто она полное ничтожество.
Ничего.
Вообще ничего.
Никакой реакции.
Майлз просто заводит двигатель.
— Ты была права. — Он включает обратную передачу и готовится выехать со стоянки. — Хорошо, что мы с тобой не друзья. Иначе все было бы намного сложнее.
