С самого начала докладчик «берет быка за рога» — начинает решительно и с самого главного. Дело перестройки, говорит Горбачев, оказалось более трудным, чем представлялось нам раньше. Остается непонимание сложности положения, в котором оказалась страна, появились вопросы по поводу предпринимаемых мер: не слишком ли круто берем? Наши успехи огромны и неоспоримы, но они не должны заслонять наших ошибок и упущений. Объективно в экономике, других сферах назревала потребность в переменах, но в политической и практической деятельности партии и государства она не находила реализации. ЦК КПСС, руководство страны прежде всего в силу субъективных причин не смогли своевременно и в полном объеме оценить необходимость перемен, опасность нарастания кризисных явлений в обществе, выработать четкую линию на их преодоление. Возобладали консервативные настроения, инерция... За все это руководство партии и государства несет ответственность. В зале — тишина. Такого в адрес предшественников за время перестройки не говорилось ни разу.
Докладчик обращается к вопросам теории. Теоретические представления о социализме во многом оставались на уровне 30—40 годов, реальное состояние общества не стало объектом глубоких научных исследований. Мне представляется это утверждение докладчика неточным, огрубленным: исследования были разные, в том числе были и ценные, содержащие дельные выводы и рекомендации, но теоретическая безграмотность руководства породила незаинтересованность в развитии обществоведения, а следовательно, и невостребованность выводов и рекомендаций теории. А такой подход, как в докладе, перечеркивал все обществоведение. И не случайно Горбачеву пришлось позже перед обществоведами уточнять свои позиции. Но мне нравится смелость суждений докладчика относительно торможения, недостатков функционирования институтов социалистической демократии, консерватизма форм управления. Однако что-то беспокоит меня и в этой связи... Ага, вот что: какая-то отстраненность докладчика от того, что он оценивает. Будто это не он почти 10 лет находится в составе руководства ЦК партии. Так мог говорить Яковлев, он был в Канаде, но не Горбачев. Но я подавляю эти сомнения: кому-то и когда-то надо обо всем этом сказать.
А заканчивается доклад в духе привычного пафоса: мы хотим превратить нашу страну в образец, чтобы даже скептики вынуждены были сказать: да, социализм — это строй, служащий благу человека!
Доклад вызвал оживленный обмен мнениями как на трибуне, так и в кулуарах. Критичность по отношению к прошлому перекинулась на дела нынешние. Многие ораторы призывали не переоценивать достигнутого в перестройке, не допускать захваливаний и самовосхвалений. Привыкли к тому, что руководству всегда не терпится сказать о «достижениях». Говорили об отставании аппарата управления. Критике подвергались не только традиционные объекты, такие как Госплан, Госснаб, производственные министерства, но и партийные комитеты. И даже — отделы ЦК КПСС. Наконец-то было высказано то, что давно беспокоило меня: вышестоящие инстанции принимают слишком много решений, их невозможно даже усвоить, а тем более — выполнить.
На Пленуме впервые вспыхнула открытая идейная полемика: критиковали отдельных литераторов за их резко критические выступления в печати, которые могут опустошить души молодежи. Другие же считали, что надо благодарить Айтматова, Астафьева, Распутина за то, что они ставят наболевшие проблемы. Слушая их, я думал о том, как в сущности далеки и непримиримы позиции этих людей. В спор вмешался Горбачев: это же прекрасно, что на Пленуме идет дискуссия. У нас нет и не может быть монополистов на истину. Представления об истине вырабатываются коллективно. И где же обсуждать спорные вопросы, как не на пленумах ЦК партии? Тогда трудно было представить, до какого опасного накала дойдут эти споры на пленумах со временем. Здесь не хватало авторитетного слова лидера, Михаил Сергеевич уклонялся от конкретных высказываний. При Ленине тоже спорили, и еще как, но Ленин вторгался в существо спорных позиций и показывал их сильные и слабые стороны. Этого сейчас не было.
