После встречи глав государств мы с Мачишевским дали совместное интервью корреспонденту газеты «Известия», опубликованное на следующий день, т.е. 14 ноября, под заголовком «Катынь — наша общая боль». На вопрос корреспондента о значении советского заявления Мачишевский сказал, что для польской общественности оно имеет огромное значение. Что касается научного аспекта, то впервые в оборот исследователей введены советские источники — без сомнения, наиважнейшие в этом трагическом деле. Согласившись с профессором, я обрисовал трудности, с которыми советские историки столкнулись, отметил пионерскую роль в этом деле профессора Парсадановой, а также других исследователей — Лебедевой и Зори. Корреспондент спросил меня о мотивах преступления. Я сказал, что в документах об этом ничего не говорится, но если судить по активизации агентурной работы в момент переброски интернированных, то можно предположить, что здесь большую роль сыграла хорошо знакомая советским людям практика расправ с политическими противниками, даже неявными. Мачишевский заявил о прекращении своих полномочий в связи с самороспуском ПОРП. Я высказался за продолжение сотрудничества по академической линии. Позже это предложение было реализовано.
Дело вроде закончилось, но оставалось чувство незавершенности. Мы сформулировали наши позиции, что дальнейший поиск должна осуществлять Прокуратура, так как расследование должно носить скорее криминалистический характер, нежели научный.
И вот более чем через полтора года, в декабре 91 года, меня пригласили в военную прокуратуру. Я подумал, что нашлось что-нибудь новенькое. Но, к моему немалому удивлению, меня как свидетеля спрашивали о работе нашей комиссии, почему комиссия тормозила расследование катыньского дела. А у меня завертелись в голове вопросы: кому же понадобилось расследование самого преступления направить против комиссии ученых, якобы сознательно тормозивших расследование. Самой прокуратуре? Вряд ли. Польским коллегам? Еще менее вероятно. А может быть, тем, кто скрывал упорно катыньские секреты, а теперь счел удобным свалить все на ученых? Но бесполезно гадать на эту тему.
Я сказал, что к такому чисто научному делу, как работа комиссии историков, нельзя подходить с прокурорских позиций: мы шли от незнания к знанию, шли с трудом, преодолевая установившиеся представления, но необходимые материалы были открыты и именно они были переданы президентом СССР президенту Польши. Еще спросили меня о том, что я знаю о политическом решении, на основе которого была предпринята акция по расстрелу польских военнослужащих? Я ответил, что мне об этом ничего не известно, но можно предположить, что подобная акция без Сталина не могла быть осуществлена.
Не помню даты, но в средствах массовой информации промелькнуло сообщение о том, что в архивах бывшего Общего отдела ЦК КПСС найдены документы о подписании секретных приложений к пакту с гитлеровцами в 39 году и о проведении акции с поляками в апреле—мае 40 года. А еще через некоторое время мне в руки попал 3-й выпуск «Военных архивов», где были опубликованы названные документы. По Катыни, в частности, записка Берии, где он предлагал осуществить расстрел польских военнослужащих без суда и следствия, постановление Политбюро, в котором давалось согласие на предложение Берии, и записка Шелепина от 3 марта 1959 года, в которой он предлагает уничтожить личные документы расстрелянных поляков. Вот, собственно, и вся история.
Борьба за Институт. Каждое научно-исследовательское учреждение пережило свою историю участия в перестройке. Естественно, что Институт марксизма-ленинизма, с его огромным влиянием на историко-партийную науку, привлекал повышенное внимание прессы. При этом, наверное, учитывались активные позиции директора в разработке принципиальных вопросов перестроечного мышления.
Интервьюеры меня спрашивали: как могут догматизированные кадры научных работников вести перестройку? В силах ли те, кто работал прежде, писал книги, защищал диссертации, переосмыслить историю, по-новому, правдиво оценить события, явления, процессы? Сам по себе вопрос такого рода был правомерен. Но, с другой стороны, кто начал перестройку? Отнюдь не люди, никогда ничего не писавшие, не занимавшиеся наукой, не бывшие в партии. Перестройку начинали, может быть, заблуждались и, в конце концов, предприняли ее — коммунисты. Тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить.
Конечно, без новых людей было не обойтись. Мы заменили почти всех руководителей отделов и секторов, на три четверти обновили Ученый совет института. К нам пошла молодежь: за два года с небольшим в Институт пришло 90 новых научных сотрудников, в том числе с периферии. Это составило почти четвертую часть всего научного персонала. За то же время на пенсию и на другую работу ушло 80 человек. Что касается «стариков», то среди них было немало современно мыслящих людей.
