Но трудности возникали и иного порядка. Решением ЦК партии мне было поручено возглавлять авторский коллектив учебника по научному коммунизму. С самого начала для меня было ясно, что студентам надо прежде всего давать представление об обществе, в котором они живут, т.е. писать надо книгу о социализме, сказав о коммунизме как перспективе, которая будет решаться в зависимости от конкретно-истрических условий. Сам основной принцип коммунизма — «от каждого по способностям, каждому по потребностям» — в условиях растущего оскудения мировых запасов энергетических ресурсов и сырья, ухудшения экологической обстановки все более ставился под вопрос. Тогда как социализм утверждался в реальности.
Я поделился своими соображениями с авторским коллективом, и большинство меня поддержало: реалистическое мышление все более проникало в сознание специалистов. Однако нашлись и влиятельные оппоненты. Так, мой заместитель по авторскому коллективу профессор В.Ф.Халипов был категорически против. При поддержке своих единомышленников он доказывал, что переименование книги может иметь нежелательные последствия, в том числе «непонимание» в некоторых кругах коммунистического и национально-освободительного движения. Возможно, что кто-то обратил бы на это внимание, но для нас, уже не раз обжигавшихся на форсировании задач коммунистического строительства, было ясно, что надо возвращаться к реальности.
К сожалению, спор стал сказываться на продвижении книги к изданию. Основным потребителем был Минвуз СССР, где преобладали сторонники именно курса научного коммунизма. А поскольку старое название было установлено постановлением ЦК КПСС, то надо было идти в ЦК. Отдел науки занял двойственную позицию: один раз скажут «за», другой раз — «против». Пришлось мне обратиться к Яковлеву, полагая, что он, как шеф идеологии, примет официальное решение. Но он не захотел вмешиваться в это дело официально и дал мне мудрый совет: «Зачем тебе какое-то решение? Выпускай книжку с таким названием, какое ты считаешь нужным».
Так что волны бились о борт нашего институтского корабля слева и справа. Но то, что нас ожидало впереди, было куда пострашней бортовой качки.
В начале апреля 89 года мне прислали проект Постановления об Институте марксизма-ленинизма и записку к нему, подготовленные вновь созданным Идеологическим отделом ЦК КПСС. Но что это? Читаю и не верю своим глазам. Невнятно сказано о том, что в ИМЛ внесены коррективы в планы научных исследований, активизировалась аналитическая работа по вопросам историко-партийной науки, произошла замена некоторой части кадров. А дальше шла погромная часть. Все негативные оценки, относящиеся к положению Института до 87 года, перешли в проект. Во внимание не принималось ничего, что проделано положительного за эти годы. Институт, значилось в проекте, не добился заметных результатов в новом прочтении классического наследия. В постановляющей части проект решительно отступал назад по сравнению с постановлением от мая 87 года. Вносилось предложение о незамедлительном решении кадровой проблемы. Для этого намечалось расформировать существующие кадры, научную структуру Института и осуществить новый набор сотрудников на конкурсной основе. В состав аттестационной комиссии предлагалось включить наряду с руководством Института ведущих ученых других учреждений, а также ответственных работников ЦК КПСС. Ничего подобного я в своей жизни не видел. Предполагался беспрецедентный разгон научного учреждения.
Тщательно проанализировав присланные мне материалы, отметив их противоречивость, беспомощность предлагаемых практических мер, я написал резкую по форме записку на имя заведующего Идеологическим отделом ЦК партии Александра Семеновича Капто, попросил его принять меня и обсудить ситуацию. В записке я писал, что считаю представленные документы поверхностными и неконструктивными, не содержащими каких-либо дельных предложений с целью эффективной перестройки Института. Я также обратил внимание на то, что при подготовке проекта постановления применен осужденный метод работы, когда аппарат навязывал свою волю научному коллективу, не советуясь с работниками ИМЛ. Со мною, действительно, не было никаких разговоров по этому поводу.
Записка ушла в Идеологический отдел 24 апреля 89 года, а через несколько дней состоялась встреча у Капто. Идя на совещание, я старался понять: кто устраивает нам этот погром? С одной стороны, вроде бы какая-то смесь консервативных устремлений против перестроечных дел Института. А с другой — это могло быть делом рук аппаратных радикалов-перестройщиков, если судить по погромным предложениям, которые вели к ликвидации ИМЛ. Ну, а если это было санкционировано «наверху» в расчете на бурные аплодисменты оппозиции? Такой вариант вполне был возможен.
