Между тем отход от классовых ориентиров может привести к путанице в элементарных политических проблемах, что и произошло с М.С.Горбачевым. Он, оказывается, весь смысл реформ видел в том, чтобы покончить с самим принципом классовой диктатуры, окончательно закрыть семидесятилетний раскол нашего общества (см. «Жизнь и реформы», книга 1, с. 436). Как будто этого можно добиться по своему хотению, сердечному велению. И как будто не сам Горбачев в той же книге сообщает, что он отказывается от коммунизма, потому что не верит, что в ближайшие «пару сотен лет» можно будет исключить из общественной жизни всякую социальную борьбу. В одном случае неверие в возможности преобразований, в другом — посредством реформ — «закрыть семидесятилетний раскол». Можно подумать, ни до, ни после этого раскола не было и нет.
Такой непоследовательности, бездоказательности, очевидной противоречивости в тексте немало.
Будучи Генеральным секретарем ЦК Коммунистической партии, говорит Горбачев, он воспринимал это как доверие миллионов людей, и было бы непорядочно, нечестно, если хотите, преступно, перебежать в другой лагерь. Но это не более как красивые слова. Дело в том, что оставался Горбачев на посту Генсека отнюдь не для того, чтобы оправдать доверие миллионов людей, а чтобы довести свои тайные замыслы до конца, обманывать партию и народ, проводить линию развала и разрушения. И это удавалось ему благодаря словесной эквилибристике, риторике на тему о развитии гуманного, демократического социализма. Но главное благодаря сосредоточению в его руках необъятной власти, которую предоставлял пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Сам Горбачев неоднократно указывал на свои демократические устремления, выразившиеся в нежелании воспользоваться огромной властью.
Всевластие Генеральных секретарей было известно. Это считалось даже естественным и правомерным делом, поскольку создавало преимущество перед демократиями Запада, находившимися чуть ли не постоянно в состоянии правительственных кризисов. Власть Генсека рассматривалась как одна из гарантий единства и силы в противостоянии с буржуазным миром. И все же беспредельная, ничем не ограниченная, никем не контролируемая власть Генсека оказалась одной из самых крупных и трагических ошибок советского социалистического общества. И не только потому, что мешала его тяготению к дальнейшему развитию демократии, но прежде всего потому, что всегда сохраняла опасность для разрастания культа личности вождя, для его бонапартистских поползновений. В различной мере это проявилось у Сталина, Хрущева, Брежнева.
Очень сильно и своеобразным образом властные тенденции выразились у Горбачева. Без использования такой власти ему не удалось бы осуществить свои замыслы — отстранить КПСС от власти. Но прежде — парализовать партийный аппарат, дезориентировать идеологию, а потом развалить Советский Союз, создать условия для реставрации капитализма, капитулировать перед Западом в международных отношениях.
Приведу два поразительных примера, свидетельствующих о том, как это делалось на практике.
В первом томе воспоминаний «Жизнь и реформы» (с. 324) Горбачев как будто с сожалением констатирует, что пресса выходит из-под контроля, указывает, в частности, на поведение руководителей «Московских новостей» и «Огонька». У читателей должно создаться впечатление, что происходит это стихийно, вопреки желанию руководства партии. Упустили, мол, что поделаешь. Во втором томе той же книги (с. 378) он изображает картину заседания Политбюро по этому же вопросу, но с другим резюме: «Страсти кипели. Каждый член Политбюро, в первую очередь Лигачев, повторяли одно и то же: мы упустили прессу, потеряли всякий над ней контроль. При этом Егор Кузьмич прекрасно понимал, что дело в принципиальном направлении нашей политики, но, поскольку до прямых нападок на Генерального секретаря еще не дошло, мне лишь указывали на излишнюю терпимость, призывали что-то предпринять, «положить конец». Выразительная картинка: эдакий пушистый кот ведет игру с мышами, в результате которой мыши погибают, а кот иронизирует по поводу наивности мышей. Здесь не только признание своего коварства и цинизма, но и любование Генсека изощренной ложью.
