Одно из первых заявлений такого рода — интервью бывшему главному редактору газеты «Московские новости» Лену Карпинскому, опубликованное в ноябре 91 года. Вот что он тогда сказал: «Я все-таки лучше других представляю замысел перестройки, не все, что обрисовано в политических документах, охватывает масштаб и глубину задуманных преобразований. Надо было менять систему, я к этому пришел. Но если бы с самого начала, не подготовив общества, так поставить вопрос, ничего бы не получилось. Я знал — дело связано с переходом к новым формам жизни, что приведет к столкновениям...»
Не так уж много слов, высказанных к тому же неясно и коряво. Но в них все же видится своего рода ключ к пониманию того, что происходило все эти годы в руководстве партии и страны. Попробуем разобраться в нем, чтобы добиться некоторой ясности. Очевидно, речь идет о замене системы общественных отношений, в том числе о замене системы управления. Замысел возник с самого начала, а не по мере приобретения опыта, как иногда говорится. Замысел этот приходилось скрывать от общества.
Свою лепту в понимание вынашиваемой идеи вносит Анатолий Черняев, один из ближайших помощников и советников Горбачева. В интервью «Московскому комсомольцу» летом 95 года он говорит: «Сама идея перестройки заключалась не в том, что Горбачев и его команда правили по-новому, а само общество определилось — как жить дальше. Оказалось, — в рамках социализма это невозможно». Тут социализм отвергается в принципе, нужен иной строй — капиталистический. Третьего не дано. И не похоже, чтобы помощник высказался вопреки позиции шефа, хотя еще в январе 89 года на встрече с деятелями науки и культуры Михаил Сергеевич гневно отвергал саму постановку вопроса о том, что для перестройки рамки социализма тесны... Подобные взгляды, говорил он, в корне ошибочны и противоречат интересам народа.
Но процесс шел, и Михаил Сергеевич начинает решительнее отказываться от признания социалистического характера существующих в СССР общественных отношений, от принятия их в качестве исходного пункта и базиса для социалистической перестройки. Делает он это не прямолинейно. Порой прямо-таки поет дифирамбы социализму и его творцам, призывает, например, беречь созданные духовные ценности или даже возрождать большевистское искусство убеждать народ. Он широко использует идеи Маркса и Ленина для доказательства возможности гуманного преобразования социализма, предлагает даже критерии социалистической общественной жизни, опираясь опять-таки на Маркса и Ленина. Он напористо доказывает объективную обусловленность и историческую правду Октябрьской революции, называет ее великим всемирно-историческим прорывом в будущее. Объявив первоначально перестройку как продолжение дела Октября 1917 года, он не удерживается и ставит перестройку на уровень Октябрьской революции, называет не менее глубокой революцией, чем Октябрьская, революцией в революции. Иначе говоря, перестройка выступает как отрицание отрицания, поскольку она, перестройка, представляет собой реалистический путь движения к новому обществу, наиболее эффективную форму реализации социалистического выбора. Правда, позже он скажет: мы не равняем перестройку с Октябрем. Но слово — не воробей: вылетит — не поймаешь.
По прошествии десяти лет с начала перестройки Горбачев вообще берет под сомнение даже возможность какого бы то ни было реформирования социализма. 16 августа 1995 года в был опубликован большой материал с изложением диалога Горбачева с политологом Борисом Славиным. Славин, в частности, поставил вопрос: «Мы с вами говорили о возможности реформирования "реального социализма". Как вы сегодня считаете, после крушения перестройки, — это была утопическая задача или нет? Я спрашиваю потому, что так и не понял из ваших многочисленных высказываний, отказались вы или нет от возможности трансформации государственно-бюрократического социализма в демократический. В одном случае вы считаете возможным, в другом называете это "утопией"».
