Ученик и Учитель — один на один, за книгой, как за шахматной доской. Вопрос — ответ — вопрос. Услышал — понял — повторил. Послушал — продолжил сам. Непрерывный диалог, вечная игра словом, мяч мысли через сетку — на ту сторону, для одного-единственного Другого.
Учитель и класс — другое, на вид вроде как монархия, а на самом деле… Тут тебе и собрание сенаторов, и чужой монастырь, и — привет Спартаку — цирковая арена. «Пока молодая — я слишком уж худая, когда я потолстею — они меня съедят», — и лучше Горбовской об этом, наверное, никто не скажет. Горбовская, кстати, не только писала стихи, но еще и преподавала в Лондоне русский для иностранцев.
Я, признаться, думала, что с классом легче: как навалятся на одно упражнение, эй ухнут, дубинушка сама пойдет, все прочитают, обменяются мнениями… Да пока запишут текст, пока ответят на все вопросы… вот тебе и все! Урок окончен! А класс взглянул на меня с нескрываемым любопытством — многоголовая, остроумная, скучающая, смешливая, разговорчивая гидра, — и начал говорить, и возражать, и спорить… И я поняла — все, хана мне, если только на миг отпущу руль корабля. Во время урока в классе учителю совершенно невозможно сосредоточиться на чем-либо, кроме задачи, которую ученики в данный момент выполняют. Вы, например, решили: «Помучаю-ка их сейчас упражнением на сравнительные степени прилагательного, а сама в это время найду в другом учебнике хорошенький рассказик, который они и прочитают мне потом». В восторге от собственных организационных способностей, вы запускаете по кругу примитивное задание «Прочитайте предложения, подбирая по смыслу нужную форму…» — и хотите заняться своими делами. Не тут-то было. Без вас работа не идет: фразы, как тяжелый многосоставный поезд, толкаются и наезжают друг на друга, потому что никто ничего не скажет без вашего ободряющего: «Хорошо, Амели. Теперь Кристоф, пожалуйста. Спасибо, Кристоф. Эвелин — ваша очередь. Прекрасно, Эвелин! Теперь Алиса…» И поезд идет от первого предложения к последнему, и жгучий вопрос «Почему так?» у каждого разный, требует вашего ответа. И вы в результате говорите столько, сколько на индивидуальных уроках не говорили вообще никогда. Поскольку вы буквально не сводите со студентов глаз, у вас есть прекрасная возможность запомнить до невероятных подробностей их внешность, привычки и манеру говорить. Вот розовощекая Амели, которая всегда носит светло-синие джинсы и черные кеды «конверс», пишет левой рукой, а чертит — правой, имеет привычку закладывать русую прядь за ухо, когда до нее дойдет очередь читать — смеется над своими же ошибками легким, колокольчатым смехом. Вот Кристоф, до удивления похожий на молодого Гоголя, с едва заметными усиками, печальными темными глазами, экземой на левом запястье, которую он расчесывает, когда волнуется, и хорошо развитым чувством юмора, — оно приходит ему на помощь каждый раз, когда он не знает ответа. Вот Эвелин, в деловом костюме и фривольных блузках, душистая и шумная, до которой в последнюю очередь доходит весь смысл того или иного грамматического исключения — но если уж доходит, то намертво, так что она подсказывает другим во все горло, «как это будет по-русски». Вот Алиса, хорошистка выпускного класса в пятнадцатом округе Парижа, которая забирает светлые волосы в непослушный шиньон и всегда говорит: «Я думаю», прежде чем ответить… но в учебник смотрит не очень внимательно и больше любит поболтать с Константином. Вот и Константин, студент первого курса Science Po, который уверенным баском рассказывает Алисе, что за чудь эта высшая математика, и уже в начале урока трет уставшие глаза: вчера отмечал день рождения одного из своих многочисленных друзей…
Домашнее задание проверено. Вы начинаете разбирать на доске теорию. Перед вами вздымается белая, как айсберг, вертикальная гладь, на которой черным маркером вы медленно пишете французские и русские слова. Это самое удивительное упражнение для человеческой руки из всех, которые я знаю.
Я никогда не принадлежала к когорте избранных, к невероятному клану педагогов, которые везде пишут одинаково, до ужаса красиво и правильно: в классном журнале, в тетради последнего двоечника и первого ученика, на черной доске скрипучим мелом и на четвертушке ватмана — заголовок в стенгазету, где будет опубликован список отличников третьей четверти. То есть я — нормальный человек. Я пишу так, что иногда мое «л» не отличишь от «г», а «к» от «н». И вот оказывается, что мне надо писать быстро, но разборчиво, легко, но аккуратно, повернувшись спиной к двадцати глазам-револьверам, которые контролируют каждое движение пересохшего маркера по доске. И к чему это привело? К тому, что я задумалась пару раз, как написать привычные слова моего родного языка. Я словно увидела их заново.
