Но это вовсе не означало, что тетя Люся привозила только то, о чем надо спрашивать таможню. В ее чемодане откуда ни возьмись возникала еще и банка барсучьего жира, потому что именно он лучше всего помогал от кашля, и детская одежда, которая осталась от меня в большом скрипучем Люсином шкафу (башмачки на пуговках, невозможные фланелевые пижамки и дряхлое платье в синий горох), а еще моя же детская книжка, на самом деле еще мамы-Ритина (тетя Люся подарила младшей сестренке, когда поступила в медучилище). Книжка без картинок, но с множеством поучительных историй, с названием безыскусным, что-то вроде «Рассказы старого врача».
Всего я уже не помню, но, в частности, там было со смаком описано, как беспечные и неразумные дети погибали, наступив на голый провод, напрыскав себе на волосы одеколон около газовой горелки, заразившись глистами от любимой собаки или объевшись белены. Невозможно передать состояние тревоги и муторного страха, которые подступали к горлу, когда заканчивался очередной рассказ — фильмов ужасов тогда не было, но желтенькая книжка с успехом заменила их мне. Кажется, я даже приглашала друзей на совместное чтение — потрястись вместе, потому что вместе, само собой, было не так страшно. Но в кульминационный момент на помощь приходила тетя Люся и разгоняла страхи. Она говорила, что все будет хорошо, что надо только почаще мыть руки, не есть мороженое из нестерильных вазочек в кафе-кондитерской, не брать тети-Люсин одеколон и губную помаду, не трогать незнакомые цветочки и обходить подальше любые электрические провода.
Разумеется, в первый же приезд тети Люси эта книжка благополучно перелетела из России во Францию в ее большом белом ридикюле и приземлилась в книжном шкафу моих детей. И, разумеется, мы ее без тети Люси не перечитывали.
Она никогда не просит, чтобы ее встречали, нет-нет… Но ей приятно, что я приезжаю за ней в аэропорт и везу ее на машине, — она всегда садится рядом со мной, счастливая и гордая, и я до сих пор не знаю почему. Скажем, когда ее сестра Рита пошла на курсы вождения, тетя Люся, размешивая ложечкой три кубика рафинада в чае с молоком (другого напитка по утрам тетя Люся не признавала), объяснила ей, что не надо смешить людей, в смысле водить автотранспорт: это не женское дело, по крайней мере уж точно не Ритино. Но меня она горячо поздравила с получением водительских прав — кто знает, может быть, тот первый приезд во Францию во многом поменял взгляды тети Люси на образ женщины за рулем или просто она легче, чем маме, прощала мне неожиданные «выкидоны», как она называла наши сумасбродные решения. Знаю только, что во второй раз встречать ее приехала уже я, а не муж, и тетя Люся лучилась и таяла, сидя справа от меня на пассажирском сиденье.
Была свежая мартовская погода, по всем скверам цвели примулы и фиалки, и тетя Люся показывала пальцем на знакомые места, а незнакомым давала, ничтоже сумняшеся, свои имена и названия.
— А почему у вас казино разрешают держать в городе? Прямо Монте-Карло какое-то.
— Какое казино, тетя Люся?
— А вот, мы проехали, написано «Казино», и вот еще одно…
— Да это супермаркет.
— Ну и народ, назвать супермаркет таким словом. А у вас в супермаркете огурцы продают?
— Огурцы… какие, соленые? В еврейских лавочках продают, совсем как русские, очень даже ничего.
— При чем здесь соленые, да еще в еврейской лавочке. Я про сырые спрашиваю: думаю засолить тебе баночку, пока живу тут… Меня соленых тебе везти дядя Вадим отговорил… Ты же знаешь, он такой…
— Да не надо нам соленых! И они здесь все равно не такие — здесь большие и длинные, голландские… таких, как в России, маленьких и пупырчатых, нету…
— Пупырчатых, ишь ты. Помнишь, значит? Ты ведь их любила маленькая, на ужин, с картошкой на свином сале… Подожди, вот устроюсь, распакую чемодан и поджарю вам…
— Тетя Люся!
— Да мне ведь нетрудно… Это ж быстро.
Когда тетя Люся задумывала что-то, ее невозможно было остановить. Я помню, дядя Вадим и мама однажды под Новый год решили купить искусственную елку — в ту зиму вообще были перебои с живыми, и стоили они бешеных денег, и «вообще, Светулик, ты представь, — говорила мама, поглаживая меня по волосам, — вот елка сидит в лесу, растет-растет, тихонечко, еще медленней, чем дети… Двенадцать лет растет! И потом ее бац — и срубят, а обратно уже не посадишь, обратно она не вырастет. Жалко?» Мне было жалко, но тетя Люся так красиво мне рассказывала про настоящий запах хвои, и колючие ветки «ежиками», и про то, что маме и дяде Вадиму тоже на самом деле хочется, но они просто жалеют денег, а если мы сами побежим, купим и нарядим — никто возражать не будет… Так что когда мама и дядя Вадим вернулись с работы, в комнате, подрагивая живыми ветками в оловянной мишуре и издавая слабый запах канифоли, тихо отходило от мороза маленькое худенькое деревце, а рядом на диване сидела тетя Люся — большая, мрачная, готовая спорить с противниками живых елок и все-таки торжествующая, потому что знала, что победила, хотя и не совсем честным способом.
