Ида перешла в спортивную школу. Это привело к большому скандалу между Лысенко, Кристель и Грушей. Скандал начался в среду и длился до пятницы. В субботу Кристель заявила в полицию об агрессивном поведении Лысенко в пьяном виде, полиция забрала Лысенко из апартаментов Кристель и приготовилась высылать его из страны. Груша переехала из своего Велизи, небольшого городка недалеко от Версаля, в Париж, чтобы жить вместе с Идой, водить ее в школу и на каток и, самое главное, сопровождать ее на соревнования и тесты — по Франции и за границей. Я была за Грушу очень рада, но, как и следовало ожидать, Сережа в конце лета оказался без няни.
Любовь выдавать без рецепта
— Светланка! Привет. Ну, как вы там? Ну, понятно. В общем, купила я билеты… Уж не знаю, какие там у вас планы на сентябрь. Когда они в школу-то идут? У вас ведь все по-другому… Я хочу с ними побыть, так что приеду 15 августа, уеду 15 сентября.
— Тетя Люся… Я же написала, как ты просила, даты, когда нам лучше… Я же писала: в августе…
— Ты что, не хочешь меня видеть?
— Ок, ок, ок…
Тетя Люся была старшей сестрой моей мамы, Риты, и фактически заменила ей маму, которая умерла, когда Рите было одиннадцать, а Люсе двадцать пять лет. Мне Люся заменила бабушку, но вряд ли даже это многомерное понятие в русском языке вместит все, чем она для меня была. Рита родила свою единственную дочь — меня, когда училась на третьем курсе журфака МГУ. Замуж Рита до того не вышла: не успела, потому что мой таинственный отец, пожелав ей всего доброго, уехал для воссоединения с семьей в дальние страны, и больше она о нем ничего не слышала. Родив меня, Рита думала бросить университет, но Люся, которая работала медсестрой, решительно заявила Рите, что об этом не может быть и речи. Слово «университет» имело для Люси, которая окончила восемь классов, сакральную высоту. После восьмилетки в жизни Люси Лаптевой было медучилище в Серпухове, из которого она, по ее собственным словам, «вышла прямиком замуж» и наездилась по всей Сибири, потому что муж ее оказался военным врачом.
«Учись, — грозно обращалась она ко мне, как, вероятно, раньше говорила и моей маме. — Учись, чтобы тебя потом носом не тыкали, не попрекали — куда тебе, дура, медсестра, ты ничего не поймешь…»
Не знаю, кто мог такое сказать тете Люсе, потому что дядя Вадим точно не смог бы, да и вообще человек, способный произнести такие слова, глядя в раскосые зеленые глаза тети Люси, по-моему, еще не родился.
В момент монолога о значимости высшего образования в жизни женщины тетя Люся выглядела довольно забавно: с капельками пота на крупном, с горбинкой, носу, в цветастом кухонном фартуке и белой косынке, которой она аккуратно подхватывала волосы, когда готовила, с горячей ложкой в руке, с которой капало свежее клубничное варенье (варенье в доме всегда было домашнее, покупать его в магазине тетя Люся считала ниже своего достоинства, равно как торты и пельмени), — к слову сказать, она часто выглядела забавно, но, поверьте, она никогда не выглядела дурой.
Когда родилась я, в семье сестер Лаптевых случилось чудо: Вадима Воронцова (Люся осталась Лаптевой, во-первых, потому что берегла свою фамилию, во-вторых, потому что не хотела никакого протектората, когда стала работать с мужем в одном госпитале) перевели из Новосибирска в Москву, в военную академию. Тетя и дядя переехали в большой кирпичный дом около станции метро «Савеловская», где очень скоро оказались и я с мамой, а также мои кроватка, игрушки и коляска. Тетя Люся пошла работать в ночную смену и стала меня воспитывать пополам с Ритой, пополам, если не больше, потому что своих детей у тети Люси не было. Рита Лаптева меж тем окончила университет и стала работать, так сказать, по специальности: ездила в командировки, брала интервью, печаталась в одной крупной еженедельной газете и еще подрабатывала на радио…
А Люся Лаптева вырезала ее статьи и собирала их в папку на резинке, так что порой мы устраивались с тетей Люсей поуютнее в плюшевом кресле и любовались на мамино творчество. «Вот у нас Рита какая, — показывала мне тетя Люся разворот с цветными картинками и фамилией в уголке, точь-в-точь как ее собственная. Глаза ее сияли, как зеленая яшма. — Смотри, Светланка!»
