Каторжник не мог не понимать всей незавидности своего положения, однако же лицо его оставалось беспристрастным. Казалось, даже войди сейчас в бордель сама костлявая с косой по его голову, ни один мускул бы не дрогнул в его мимике. Преступник в глазах закона, преступник в глазах других преступников, — сама жизнь этого человека была насмешкой над обществом, а как известно, где есть смех, — там нету страха! Нет в мире большего храбреца, чем тот, кто может посмеяться над собственной гибелью. Каждый раз расправляясь с бесчестием, Кавалерия в душе смеялся, но на внешнее его этот внутренний смех не распространялся.
— Троих! — возразил Кавалерия спокойным и громким голосом, взяв на себя последнее убийство куртизанки. — Четвертый не на мне! Как будто в подтверждение его слов из-за спины каторжника раздался шорох, а мгновением спустя единственный оставшийся в живых насильник принялся оплакивать смерть товарищей своим громогласным храпом. Усыпил его амбал весьма качественно, последний в его жизни удар вышел на славу.
— За четверых, — тебя и на четыре части! — с улыбкой мрачного удовлетворения заключил Кнут, не обращая внимания возражение Кавалерии и храп четвертого живого разбойника. Все разбойничье братство захохотало с его удачной игры слов, — это была очень простая, но своеобразная публика, их не сложно было рассмешить, главное, знать, что заставляет сердце головореза стучаться учащенно. В сравнении с Падре, Кнут был шутником, если не сказать шутом, однако и балагуры иногда бьют больно.
На мгновение в борделе повисла тишина, рука Кавалерии внезапно оказалась у самой рукоятки револьвера. Еще секунду назад он вальяжно поправлял ею шляпу и вот, незнамо как, — она очутилась там.
Кнут вздрогнул, он проморгал движение каторжника. Надо сказать, что Кнут такой был не один, — они все проморгали! Крысиная свора в миг ощерилась стволами: дураки очень не любят, когда их дурачат — никто не любит оставаться в дураках. Эта тишина, повисшая в зале, вот-вот должна была стать мертвой. История разрешилась крайне неожиданным образом.
С громким истерическим воплем: «И ты с ними заодно?!» — госпожа вбежала в зал, замахнувшись окровавленным ножом на своего спасителя, на Кавалерию! Реакция его была молниеносной. Тишину нарушили в одночасье два выстрела, после которых она и вправду стала мертвой. Один из них раздался из-за спины Кавалерии, рефлекторно повернувшегося в момент нападения и ставшего боком, изготовившись для стрельбы, только вместо середины груди переменившего положение тела каторжника, куда метил стрелявший, пуля прошла за миллиметр от его ребер и угодила в правую часть груди проститутки, выскочившей, как черт из табакерки. Этот первый выстрел отбросил ее, из-за чего второй выстрел — из револьвера — вместо оружия в ее руке пришелся женщине по лицу, прошив по диагонали обе щеки и чудом не задев затылок. Пуля прошла очень чисто, оставив аккуратную дырочку на входе и немного рваную на выходе.
Упав на пол, женщина недолго страдала. Она зашлась припадком страшного кашля, как чахоточная на последних стадиях развития болезни, и вскоре испустила дух, захлебнувшись кровью. Ее большие карие глаза так и остались смотреть в потолок, когда банда ушла из борделя. Там — на втором этаже — находились девичьи спальни, там же прошли лучшие и в то же время худшие годы ее жизни. Она не раз была матерью, но ни разу ни для кого не стала ею, ее внушительный бюст, торчащий из порванного разбойниками корсета, был залит кровью, своей и чужой. Ни разу младенец не касался ее сосков зубами — не раз их касался клиент. Спустя день была избрана новая госпожа. Спустя три дня уже заметно разложившуюся покойницу похоронили в общей могиле, подальше от священной церковной земли. Что же до Кавалерии, тот случай обошелся ему всего-то в несколько сотен ударов плетью, — сущая ерунда! Кнут и больше бы всадил и вообще бы шкуру снял, пошив себе из нее сапоги, но вынужден был остановиться на таком умеренном наказании.
