Дело было вот как: из роптавшей о престранном происшествии толпы бандитов возник Мираж, хотя до этого никто из разбойников не видел его рядом с собой и вообще не помнил, чтобы он входил в бордель. Мираж этот — дивный человек, среднего роста и стройный, на поверку был много сильнее, чем выглядел, а по ловкости и гибкости ему каждый из банды уступал, включая Кавалерию, и не всякий цирковой гимнаст мог похвастаться такой же вольностью в управлении собственным телом, какой обладал этот пройдоха. Он обращался со своими конечностями и суставами так же, как ярмарочный клоун поступает с продолговатыми шариками, делая из них причудливые игрушки для детей. Пули, казалось, сами огибали его тонкий стан, а в самых серьезных битвах он имел обыкновение волшебным образом испаряться, при этом успев засветиться на передовой и совершить там несколько ратных подвигов, так что и выговор ему не сделаешь за трусость, а только похвалить, получается, можно. Он умел исчезнуть внезапно, будучи на сцене в центре внимания, за секунду сделавшись тоньше булавки и проскользнув в щель между досками пола, — умел точно так же внезапно появиться, как лучик солнца в дождливый день. Моргнешь, и вот уж его нет, — моргнешь еще раз, и есть он снова! Словом, если нужно было что-то достать, узнать или разведать — лучшей кандидатуры, чем Мираж, было не найти.
Мираж всех в банде знал поименно, а не только по кличкам, как большинство, и со всеми братался, при этом никто не помнил в точности, когда он влился в стаю. Кто-то говорил, что при Падре, кто-то утверждал, что уже при Кнуте. Многие хвалились знакомством с Миражом еще до того, как он стал им компаньоном, рассказывали он нем разные истории, будто не человек он, а сам нечистый, что был вскормлен он кобылой Прерикон и оттого такой быстрый. Единственный разбойник, с которым Мираж не имел никогда дел, был Кавалерия, но тот так и вовсе ни с кем не общался, кроме Падре и им навязанных ему временных напарников, а со смерти священника и подавно — в общем никого из банды этот факт не удивлял, не удивлял он и самого Кавалерию, который и знать не знал ни о каком Мираже до того дня, как неожиданно он за него вступился.
Внезапно возникнув возле тела только что затихшей проститутки, Мираж провел пальцем по краям отверстия в ее груди и в восхищении цокнул языком:
— Отличный выстрел, босс! И я бы так не сделал! Клянусь, если бы не ваше милосердие, этот негодник был бы уже мертвый! Он должен благодарить судьбу за то, что встретил вас.
Первым стрелком был, конечно же, Кнут, который, испугавшись получить пулю от каторжника, решил поторопить события. Кнут стрелял отвратительно, все преимущества этого негодяя заключались в его умении хитрить, настраивать людей и обманывать судьбу. Он на словах выживал в таких передрягах, что даже самые бывалые бойцы, тоже бывшие военные, как и Кавалерия, а было таких оступившихся ветеранов несколько в их стае, только пораженно качали головами, слушая все те бредни, которые главарь заливал им в уши о своих похождениях. Говоря по правде, Кнут ни разу в жизни не был в настоящем бою, когда пули свистят над головой, осмаливая кончики волос. Кнут был прирожденный лжец, не знавший совести даже в ранние годы, будучи еще мальчишкой. Он был из тех людей, которые родившись, сразу же грешат: в первые же месяцы младенчества, выйдя из лона матери вместе со своим единоутробным братом, он отталкивал родную кровь от маминой груди, хотя их было две, потому что хотел обладать всем молоком, которое у нее имелось. Кнут был трус, но и ему приходилось убивать и не раз, они с Кавалерией умертвили примерное равное число людей, при этом Кавалерия побывал в самых страшных боях, таких, от описания которых кровь стынет в жилах, а Кнут не гнушался убивать бедняг, сидящих на нужнике.
Это прозвище, которые он носил столько лет, позабыв за годы в грехе даже собственное имя, данное ему при рождении, не говоря уже об имени своей матери, он получил еще в бытность свою работорговцем, когда перегонял плененных дикарей, как какой-то скот. Такое обращение с людьми не считалось в империи противозаконным, долгое время оно даже не осуждалось, работорговля была в порядке вещей. Лишь с десяток лет назад свободную продажу рабов запретили, да и то далеко не по причине торжества морали, но даже вопреки ему: продажу рабов легализировали — узаконили и нормировали, обложили налогами. Сильные мира сего пожалели упускать прибыльный бизнес, и наложили на него запрет для всех, кроме своих.
