– Что? Ты ее защищаешь? Нет, правда? Ты ее защищаешь?
– Мы сами все это затеяли, а могли бы объяснить ей раньше. Так что, давай, прекращай гундеть, и вали уже к себе, а то я от тебя уже устал.
Лагерфельд какое-то время смотрел на друга, затем фыркнул, стукнул ладонями по подлокотникам и поднялся с кресла.
– Как знаешь, я помочь хотел.
– Отдохни. Этим ты мне больше поможешь.
Он должен был радоваться, что все закончилось, а вместо этого чувствовал себя… брошенным.
Казалось бы, дом покинула дикая кошка, человек-бомба, опасный элемент – радуйся, но Дэйн не радовался.
Наверху осталась развешанная в шкафу одежда, на столе книги, на кухонном стуле передник, на подоконнике неистраченные деньги. Иллюзия, но ему чудилось, что в доме все еще витал запах булочек бон-бон и ее духов – тонких, свежих, почти неуловимых.
Ани… Странная, разная и непредсказуемая Ани. Сначала женщина-мститель, бездушный убийца, метящий в нарисованное в центре мишени лицо, затем тихий котенок – потерянный, недоверчивый и запутавшийся, затем Ани-солнышко, Ани-вкусная Еда, Ани-спортменка, Ани-«Моторчик в попе» – а-ля, скажите мне «кто я?». И вот, наконец, равнодушная Ани-спасительница. Ани-«Пошли вы в зад, идиоты». Ани-«Я теперь сама по себе…»
Да, ему бы радоваться: больше не придется ждать подвоха, ее внезапного «пробуждения», случайного ножа в спину или опустившейся на голову сковородки. Однако так же не придется возвращаться в дом, где ты не один, и где тебя с тихой нежностью, не показывая этого, ждут. В дом, где в ванной поют женским голосом, где пахнет лаком для ногтей, где посреди ночи никто не скажет Барту: «Когда ты успел все съесть, проглот?!»
Она была тихой и скромной поначалу, разбитой от случившейся «болезни», но медленно и верно на его глазах расцветала. А когда расцвела до прыжка с парашютом, бара, вечера при свечах, короткого платья и шпилек, он всерьез начал опасаться, что «попал», потому что нигде – ни дома, ни в штабе, ни с друзьями – уже не мог выкинуть ее из головы.
Не грымза, нет. И не бешеная собака, как сказал Стив.
Просто женщина, которая в очередной раз доверилась людям, и которой соврали. Нет, Ани, мы тебя так тут держали, ради цирка… Не выкидывать же? Пришлось покормить три недельки…
А как бы он чувствовал себя в подобной ситуации? Приласканный и неприласканный на самом деле? Если бы узнал, что все сверкающие грани доброты, которые, он верил, сделаны из хрусталя, оказались пластиковыми? Хрупкими, непрочными и ненастоящими. Что, если бы ему однажды сообщили друзья: «Ну, все, Дэйн – мы тебя терпели, сколько могли, а теперь проваливай, потому что нам надоело прикидываться…» Это же жизнь по шву, а сердце на половые тряпки.
Она их теперь ненавидела – и по праву, – а он грустил.
Что так и не сказал ей правду «до». Что согласился врать. Что так и не позволил себе ее коснуться – маленькой женщины-фурии.
Эльконто привык быть один – ничего нового. Жить один, решать один, коротать вечера в одиночку. Он мог совершенно спокойно существовать без людей, друзей или соседей. Выжил бы на необитаемом острове, прошел бы с палкой, котомкой и котелком по восточному горному кряжу, пережил бы, без поддержки извне, эпидемию или наводнение. Но вот чего он по непонятной причине НЕ хотел, так это продолжать коротать вечера… без Ани.
Ведь они слишком много не успели, слишком много не попробовали, а планов было так много.
Дэйн легко прощал свои и чужие ошибки, и лишь с одной из них не был готов смириться – если он так никогда и не узнает, предназначалось ли кресло штурмана для леди по фамилии Эменхайм? Если нет, так нет – он отступится, но внутреннее чутье твердило, что жизнь не закончилась – их совместная жизнь. И теперь осталось лишь убедить Ани, что им следует приступить к исследованию ее дальнейших стадий…
А еще, подумал он, засыпая, она, наверное, подружилась бы с Бернардой.
И это было бы здорово.
– Это ведь она, да? Ивон?
Ани не отвечала. Она смотрела на худощавую, работающую в саду перед домом, женщину и беззвучно плакала. Смотрела на ту, не отрываясь, растирала по щекам текущие слезы, а Дэйн едва сдерживался, чтобы не обнять худенькие трясущиеся плечи.
Вот и настал момент истины – все живы, все здоровы, и лишь одна, прошедшая Войну до конца, светловолосая девушка оказалась обманутой.
Чтобы не видеть жгущего душу заплаканного лица, Эльконто держал руки на руле и смотрел на дорогу. Солнечная улица, прекрасный день – ласковое золото лучей и зелень листвы. Мир во всем мире.
– Я могу показать тебе остальных.
– Не надо. – Прошептали справа. – Я уже все поняла.
Надо было что-то сказать: что он идиот, что ему жаль, что он тоже не хотел, чтобы все случилось именно так.
– Ани, я хотел бы извиниться…
Русая голова качнулась, а рука застыла в неуверенном жесте – молчи, мол.
– Я не хотел, чтобы ты думала, что тебя обманывали лишь для того, чтобы позабавиться – это не так…
– Отвези… – Хриплый голос прервался от слез. – Отвези меня домой.
Дэйн вздохнул и завел мотор.
