Это прозвучала так глубоко и так многозначительно, что Дэйн ощутил себя стоящим у ее стула на коленях, с протянутой в ладони коробочкой.
«Ани… Ты будешь моей женщиной? Навсегда? Насовсем? С таким идиотом, который не бегает с тобой по утрам по стадиону, но который безмерно ценит твое присутствие в своей убогой жизни…»
Эльконто не смог доесть последний кусок с тарелки, хоть и не чувствовал себя сытым – знал, что тот бы встал поперек горла, – как не смог и посмотреть после этих слов в ее глаза.
– Я что-то не так сказала? Да? Что-то не то?
– Нет,… просто…
– Что?
Его смущенное молчание затянулось, а Ани занервничала. Ее щеки порозовели, вилка в пальцах задрожала, а тело передернулось, будто короткое и обтягивающее платье вдруг показалось слишком открытым, слишком тесным. Им обоим вдруг захотелось свежего воздуха. И прекратить эту пытку не вовремя, судя по всему, устроенным ужином.
– Просто… Мы сидим тут… Ты задаешь вопросы, и ты такая… непривычная. В этом платье, с этим макияжем… Как будто незнакомая…
– Я тебе не нравлюсь?
Теперь она точно чувствовала себя не в своей тарелке – стала прежней Ани – не многозначительно улыбающейся, а смущенной, растерянной и подавленной. Дэйн видел, ей хотелось встать из-за стола, собрать тарелки, быстро все перемыть и удалиться к себе в спальню. Сделать вид, что ничего не было.
– Нравишься. – Ответил Дэйн честно, и ее рука, трущая плечо под бретелькой, застыла, а в глазах появилась надежда – не все еще испорчено, не все она сделала не так. – Просто я никогда не видел тебя такой… красивой. И я смущаюсь. Мне кажется, я не в своем доме и не знаю, как себя вести. Ты – новая для меня сегодня. И этот ужин – я не ожидал всего этого, честно. И не знаю, как тебя благодарить. Никто никогда не готовил для меня такие вкусные блюда и не сервировал стол при свечах.
– Ты можешь просто поцеловать меня. Разок. – Увидев, что на лице Эльконто тут же нарисовалось отчуждение, Ани быстро поправилась. – В щечку…
– Ани…
– Да-да, я помню.
Она потупилась, поникла, и он почувствовал себя, прости Создатель, козлом, и поэтому постарался ответить, как можно мягче.
– Нам не стоит двигаться в этом направлении, пока к тебе не вернется память.
Ани-Ра вдруг отбросила на стол вилку, неожиданно разозлилась, вся задрожала.
– Да, что же там такого, в моей памяти, что мы не можем один раз поцеловаться? Ведь ты же сказал, что я тебе нравлюсь, а ты – это очевидно – нравишься мне. Что в ней такого? Что?!
– Ты вспомнишь.
Меньше всего он хотел, чтобы в глазах сидящей напротив девушки блестели слезы. Только не это… Пусть вечер закончится не так, как-то иначе…
– Скорее бы!
– Помяни мои слова, Ани – не торопись с этим.
– А я хочу! Хочу, чтобы заполнился пробел, хочу вспомнить, что бы там ни было и хочу пройти через это, чтобы мы могли двигаться дальше…
– Но зачем тебе это, Ани?
– Затем, что мне нравится строить дальнейшие планы. И строить их с тобой! Неужели не ясно?
Она была готова разрыдаться – наплевать на чинный вид, на потекшую впоследствии тушь, наплевать на то, что королевы на шпильках не плачут.
Дэйн откинулся на стуле, опустил взгляд на собственные руки, покачал головой и прошептал:
– Беда…
– Что? Что ты сказал – беда? Потому что мне хочется строить планы с тобой?
Теперь она была готова кинуться в бой – мстить врагу кулаками, а он, прежде чем ответить, тяжело и долго смотрел на нее.
– Беда – это потому, что мне тоже хочется их строить. С тобой. Вот почему.
И ничего, несмотря на вспыхнувшую в зеленоватых глазах надежду и требовательность, добавлять не стал. Убрал с коленей белую хлопковую салфетку, молча поднялся и покинул тонущую в свете свечей гостиную.
(Iwan Rheon – Be my woman)
На следующий день, работая в штабе, он принял странное решение – он расскажет ей все. Вечером. Вернется домой, пригласит на кухню или в гостиную, посадит напротив и начнет рассказ. Все с самого начала: как Ани попала к нему домой, за что он ее ударил и почему решил оставить жить у себя. Разложит по полочкам причины, приведет весомые и логичные доводы Стивена, объяснит, что не желал врать, с самого начала не желал…
Дэйн смотрел на широкий во всю стену экран – смотрел и не видел движение отрядов – думал о том, как сильно за прошедшие три недели устал лгать. В словах, поступках, действиях.
Он не расскажет об этом даже доку – тот не поймет и не одобрит, – но, все же, сделает, как решил. Потому что, начиная с этого момента, их отношения с Ани начнут разваливаться и превратятся в тяжелую ношу для обоих. Слишком много недосказанности, слишком далеко все это зашло.
Да, ей будет сложно. Придется слушать и верить, принимать, если не вспомнит по ходу, рассказанное на слово. Однако после ей станет понятно, почему рука все это время рисовала фронтон отеля «Левенталь», откуда в ее снах Война, и почему в них она боится выйти из полуразрушенного дома наружу.
