- Как вы себя чувствуете, сударыня, после треволнений той ночи? - спросил он её. - О Вильгельме я вас не спрашиваю, Юлиус уже сказал мне, что он чувствует себя превосходно со своей кормилицей козой.
Христина старалась овладеть собой.
- Ты, кажется, удивлена, найдя здесь Самуила, - сказал Юлиус. - Я прошу у тебя прощения за него и за себя и умоляю тебя ничего не говорить моему отцу о присутствии здесь моего контрабандного друга. Строго говоря, я сдержал обещание, потому что не приглашал Самуила. Я его… как бы это выразиться?… просто встретил. И признаюсь тебе откровенно, я не мог принести в жертву воображаемым предубеждениям действительной дружбы. Мой отец уверен, что Самуил погубит его сына. Я знаю только, что Самуил спас моего.
Тем временем Христина уже успела овладеть собою. К ней вернулись и решительность, и мужество.
- Я буду вечно благодарна г-ну Гельбу за врачебную услугу, которую он нам оказал, - проговорила она. - Но, не нанося ущерба нашей признательности к нему, я думаю, Юлиус, что мы обязаны также помнить и о признательности к твоему отцу. Прав или нет г-н Гермелинфельд, но он тревожится. Зачем же мы будем действовать ему наперекор и огорчать его? Если г-н Гельб истинный друг твой, то, мне кажется, он не должен вооружать сына против отца. И если уже говорить все, то надо сказать, что не один только твой отец имеет предубеждение против г-на Гельба. Я женщина прямодушная и храбрая, - прибавила она, смотря Самуилу в лицо, - и я прямо скажу, что думаю. Я разделяю эти предубеждения. Я думаю, что г-н Самуил Гельб является сюда только за тем, чтобы нарушить наше счастье и нашу любовь.
- Христина! - с упрёком сказал ей Юлиус. - Вспомни, что Самуил наш гость.
- В самом деле? Он так сказал тебе? - спросила Христина, устремив на него свой чистый и гордый взгляд.
Самуил улыбнулся и обратил эту выходку в любезность, позади которой чувствовалась угроза.
- Вы от волнения делаетесь ещё прелестнее, чем всегда, сударыня, - сказал он. - Я думаю, что вы всегда нападаете на меня из простого кокетства.
- Прости её, Самуил, - сказал Юлиус. - Она ребёнок. Милая Христина, не Самуил нам навязывается, а я сам зову его. Я не желаю лишиться его драгоценного для меня общества.
- Однако, ты целый год обходился без него. И что же, теперь мы дожили до того, что жены и ребёнка тебе стало недостаточно?
Обменявшись взглядом с Самуилом, Юлиус усадил Христину на стул, сам сел у её ног и, держа её руку в своих руках, сказал ей:
- Поговорим серьёзно. Я тебя люблю все так же, поверь мне, моя дорогая Христина. Я все так же счастлив моей любовью к тебе и так же горд твоею любовью ко мне. Ты единственная женщина, которую я любил, единственная, которую всегда буду любить. Говорю это при Самуиле. Но рассуди сама, женщина, которая меня любит, ведь есть ещё и мать? И большую долю своего сердца и своей жизни ты отдаёшь своему ребёнку. И с мужем то же. Он не только муж. Бог дал нам не одно только сердце, а кроме того ещё и разум. Рядом с нашим счастьем бог поставил долг, рядом с удовлетворением наших желаний он поставил движение наших мыслей. В интересах самой любви нашей, Христина, я хочу, чтобы ты меня почитала и уважала. Я хочу вырасти в твоих глазах, хочу сделаться кем-нибудь. Я хочу, чтобы моя жизнь, которая принадлежит тебе, не закоснела в праздности. Лучшею моею мечтою было бы посвятить мои силы на служение моей родине. До сих пор я сознавал в себе только одну способность служить родине в качестве воина. Но мне не хотелось бы начать это служение в пору бедственных неудач Германии. Пусть же пробуждение моего отечества застанет меня бодрствующим. А Самуил (ты говорила о нём дурно, прямо ему в лицо, и я хочу тоже прямо ему в лицо говорить о нём хорошо), в силу самой противоположности наших натур, необходим мне для того, чтобы поддерживать во мне упругость воли. Подумай о том, что мы живём здесь вдали от людей, живём в прошлом, в забвении, чуть не среди смерти. Я не сожалею ни о Гейдельберге, ни о Франкфурте. Но всё-таки, когда к нам приходит хоть малая доля жизни, не будем запирать пред нею дверь. Рано или поздно мне может понадобиться моя воля. Не дадим же ей окончательно потухнуть. Разве всё, что я говорю, кажется тебе неразумным? И мой отец, и ты, оба вы насоздавали фантазий насчёт Самуила. Если бы его присутствие около меня наносило бы вам какой бы то ни было вред, то, конечно, я бы ни минуты не колебался разлучиться с ним. Но что именно ставите вы ему в упрёк? Отец относится отрицательно к его образу мыслей. Я сам не разделяю идей Самуила. Но, однако же, не признавая за собою умственного превосходства над ним, я не могу вменять их ему в преступление. Ну, а ты Христина, ты что имеешь против Самуила, что он сделал тебе?
- А если он оскорбил меня? - воскликнула Христина, не будучи в состоянии сдержать себя.
Юлиус вздрогнул, побледнел и встал с места.
