- Дитя неразумное! - возразил ей Самуил. - Я мог бы сказать, что ты уже укрощена. Вспомни, кто за весь этот год чаще всего занимал твои мысли? Готтлоб, что ли? Или кто-нибудь другой из деревенских? Нет, я. Ты уже моя от страха, от ненависти, не все ли равно, отчего и почему, но ты моя. Ты спишь, и имя, которое носится перед тобой в твоих снах - моё имя. Когда ты пробуждаешься, ты прежде всего вспоминаешь не о своей матери, не о Пресвятой Деве, которую ты так почитаешь, нет, твоя первая мысль всегда о Самуиле. Когда я появляюсь, все твоё существо поднимается мне навстречу. Когда меня нет, ты ждёшь меня каждую минуту. Сколько раз, когда думали, что я уехал в Гейдельберг, ты боязливо шпионила за мной! Сколько раз ты прикладывалась ухом к земле, и тебе казалось, что ты слышишь под землёй ржание моей лошади. Была ли когда-нибудь на свете возлюбленная, которая бы с таким трепетом ожидала появления своего друга! Называй это любовью, ненавистью, как хочешь. А я называю это обладанием и больше ничего не желаю.
В то время, как Самуил ораторствовал, Гретхен все теснее прижималась к Христине.
- Это все правда, госпожа! - шептала она. - Все правда, что он говорит. Но как он обо всём этом узнал? О, господи, неужели мною в самом деле овладел дьявол?
- Полно, Гретхен, успокойся, - сказала Христина. - Г-н Гельб просто играет словами. Нельзя быть господином того, кто ненавидит. Обладают только тем, кто отдаётся.
- Если так, - возразил Самуил, - то значит Наполеон не обладает двадцатью областями, которые он завоевал. Ну, да не в этом дело. Я не из тех людей, которые отступают перед вызовом, сделанным в такой форме, в какой вы его сделали. Вы утверждаете, что принадлежит только тот, кто отдаётся. Хорошо, пусть будет так. Тогда вы отдадитесь.
- Презренный! - вскрикнули в один голос Христина и Гретхен.
Они обе встали с места, трепеща от гнева и горя.
- И ты тоже, Гретхен, - продолжал Самуил, - ты будешь наказана, и надо сделать так, чтобы твоё наказание послужило разительным примером. Я объявляю тебе, что не пройдёт недели, как ты отдашься.
- Ты лжёшь! - вскричала Гретхен.
- Я, кажется, уже сказал вам, что никогда не лгу, - ответил Самуил без малейшего волнения.
- Гретхен, - сказала Христина, - тебе нельзя оставаться одной в своём домике. Ты приходи ночевать в замок.
- О, - сказал Самуил, пожимая плечами, - замок для меня недоступен, что и говорить. Как я вижу, вы все ещё продолжаете думать, что я пущу в ход насилие. Но говорю вам ещё раз, мне нет надобности прибегать к таким средствам. Только такие меланхолики, как Юлиус, прибегают к красоте, нежности, вообще к таким средствам победы, которые им доставляет случай. Мне же вполне позволительно пользоваться моими знаниями и вообще средствами, которые я приобрёл упорным трудом. Гретхен, например, останется совершенно свободной. Но я буду иметь право воспользоваться разными её склонностями и инстинктами, которые и станут моими пособниками. Я имею полное право разбудить в её душе дремлющую любовь, разжечь её желания, поднять в её прекрасной дикой цыганской крови все необузданные страсти сильной и здоровой девушки.
- Ты оскорбляешь память моей матери, гнусный человек! - вскричала Гретхен.
В это время она держала в руках ветку, которой кормила козу. Придя в страшное раздражение, она взмахнула этой веткой и изо всех сил хлестнула ею Самуила по лицу. Он побледнел, и его губы свело от бешенства. Но он сдержался.
- Послушай, Гретхен, - сказал он спокойно, - ты опять разбудила ребёнка.
В самом деле, ребёнок проснулся и плакал.
- А знаете ли вы, - сказала в свою очередь Христина, - знаете ли, о чём он кричит в своей невинности и слабости? Он кричит о том, что мужчина, оскорбляющий двух женщин, негодяй!
На этот раз Самуилу не пришлось даже подавлять в себе того волнения, которое в нём вызвала выходка Гретхен. Он остался совершенно бесстрастен, только его спокойствие очень походило на то, с каким он встретил оскорбление, нанесённое ему Дормагеном.
- Хорошо, - сказал он. - Вы оскорбляете меня тем, что для вас обеих всего дороже и всего священнее. Ты, Гретхен, своими цветами, вы, сударыня, своим ребёнком. Как вы неблагоразумны! Через эти же самые средства вас постигнет горе. Я так ясно вижу будущее, я так заранее уверен в том, что буду отомщён, что не могу даже на вас сердиться. Я жалею вас. До скорого свидания.
Он сделал рукой движение не то прощания, не то угрозы и быстро удалился.
Христина несколько минут оставалась в задумчивости. Потом, передав Вильгельма на руки Гретхен, она сказала ей:
- Отнеси его в колыбель.
Затем, с видом человека, принявшего твёрдое решение, она быстро направилась к замку, подошла к двери кабинета Юлиуса и постучалась.
- Кто там? - спросил Юлиус. Христина ответила.
- Сейчас, - сказал Юлиус.
Христине показалось, что у него кто-то был. Спустя минуту он открыл дверь. Христина в смущении отступила назад. В комнате был Самуил.
Он поклонился Христине с изумлённым хладнокровием.
