Ушла в винтаж полностью

На лице Оливера появляется понимающее выражение. Лучше бы я сформулировала этот вопрос по-другому и в другой момент. Не хочу, чтобы он понял, что произошло. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, какая я идиотка.

– Нет. Но мы с ним не близки. – Оливер корчит театральную гримасу. – Когда мы были маленькие, он меня дразнил. Детская травма, понимаешь ли.

Я не знаю, что сказать. Джереми всегда приветлив с друзьями, но если его кто-то доводит, он может и вспылить. Оливер определенно мог попасть в список таких людей.

– А как он тебя дразнил?

– Ужасно. Всезнайкой, чудилой. – Оливер притворяется, будто всхлипывает.

– Дети бывают жестоки.

Оливер снимает шапку и начинает теребить в руках помпон:

– Не знаю, что он сделал, Мэллори, но мне очень жаль, что так получилось. Я прошу за него прощения. Не знаю, насколько тебе от этого легче, но я не думаю, что он специально хочет сделать тебе больно. Знаешь, мой дядя – не лучший образец поведения.

Знаю. Родители Джереми по-прежнему женаты, хотя у отца завышенные ожидания и слишком острый язык. Джереми клялся, что никогда не скажет женщине того, что его отец говорит матери. И действительно не говорил, по крайней мере мне. Проблема в другом – он говорил приятные вещи двум девушкам одновременно.

– Я точно знаю: ты ему была – и есть – небезразлична. Ты единственная девушка, о которой он мне рассказывал, причем всегда хорошее.

– Да?

– Да. – Оливер накручивает на палец пряжу помпона. – Поэтому, что бы там у вас ни произошло, дело не в тебе, а в нем. И даже не совсем в нем.

– Благородно с твоей стороны защищать его честь.

– Я ничего об этом не знаю. – Оливер отрывает от помпона нитку и держит ее на ветру. – Дай мне палец.

Я протягиваю ему безымянный палец, тот, на котором носят обручальное кольцо. Он качает головой. Серьезно, Мэллори? Нет. Это не может быть вторым фейковым предложением руки и сердца за день. Он берет мой указательный палец на правой руке и завязывает на нем нитку:

– Это напоминание.

– Что я должна помнить? – Опен Спейс вдруг кажется таким маленьким. Теперь, когда Оливер стоит вплотную ко мне, к апельсиновому запаху примешивается аромат яблок. Яблочного шампуня. А Джереми всегда пользовался хвойным.

Почему я думаю о Джереми?

Я о нем не думаю.

Почему я думаю об Оливере?

Да не думаю я о нем.

– Помнить о том, что случилось. Но боль забудется. – Его взгляд мрачнеет. – Обещаю. Иногда нам кажется, что никому никогда не было так плохо, как нам, что эта боль никогда не уйдет, но мало-помалу она стихнет. Болеть будет. Но не так сильно, как сейчас.

– А ты откуда знаешь?

Оливер показывает колечко из ниток на правой руке.

– Я сделал его, когда развелись родители. Было совсем плохо. Типа, «выбирай: она или я». А после того как я захотел остаться с мамой, отец не рвется со мной общаться. Да и ехать далековато – он перебрался в Торонто.

– Мне очень жаль.

– Да ну, брось. Это им должно быть жаль. Я их по-прежнему слегка ненавижу, временами, и бывают моменты, когда я чувствую себя ужасно, но это не так, как если бы… как бы это сказать… будто…

– …будто тебе прижигают кожу щипцами для завивки, медленно, по кусочку?

– Слегка утрированная версия, но примерно так. Воспоминание остается. Но страдания ослабевают.

Я это знала, об Оливере. Его мама – сестра матери Джереми, поэтому Оливер и переехал в Ориндж в средней школе – его мама хотела перебраться поближе к своим трем братьям и сестрам. Как интересно получается: случайно услышанный факт о каком-то человеке – родители в разводе, отец где-то далеко – оказывается реальностью, с которой этот человек живет каждый день. Оливер, наверное, считает меня полной идиоткой – плакать из-за расставания с одноклассником. Но почему-то мне кажется, что он не смотрит на меня как на идиотку. Он мягко улыбается, не той своей полуулыбкой, а по-настоящему, мне так и хочется «чокнуться» с ним «кольцами» в знак солидарности. Я совсем не знаю этого парня, но сейчас мне кажется, что он знает меня вдоль и поперек.

Я смотрю прямо на солнце – пусть оно меня ослепит, заодно высушит слезы. Почему он так добр ко мне? Не знаю, как ответить на этот вопрос. Джереми каждый раз, когда видел меня плачущей, подозревал, что у меня ПМС.

– Ладно. Спасибо. Мистер всезнайка.

Оливер хватается за сердце, изображая, что ранен:

– О нет, и ты туда же! – Он опускается на колени, ловя ртом воздух. – Я не могу дышать…

– Насчет «чудилы» он, похоже, тоже прав.

– Ладно, что-то мы далеко зашли. Пойдем обратно.

Я плетусь за ним по тропинке. Через пятнадцать минут мы уже сидим в машине. Оливер везет меня домой, гавайские танцовщицы покачиваются в такт акустической музыке. Оливер внимательно следит за дорогой, время от времени поглядывая на меня с подбадривающей улыбкой.

Меня не сильно беспокоит, что ниточка от помпона Оливера красуется на том же пальце, на котором я носила подаренное Джереми колечко.

Оливер Кимбол. Ох.