Однако спустя две недели Имоджин позвонила к нему в контору и сказала, что им нужно увидеться хотя бы на несколько минут в любом удобном ему месте.
И они снова встретились, на этот раз совсем ненадолго, как он сказал себе и ей. Глупо, не надо было этого делать, но все же… Во время разговора Имоджин каким-то образом сумела заявить права на его чувства, что было нелегко отвергнуть. Они встретились в отдельном кабинете довольно заштатного ресторана «Гриль Парзан», в деловой части города. Уверяя, что позвонила и пришла лишь потому, что хотела снова увидеть его, она рассказала, что раз и навсегда покинула компанию из «Тритона», что не вернулась туда даже за своим гардеробом и будет скрываться в небогатом квартале города, пока не решит, что делать дальше. Имоджин выглядела очень одинокой и усталой, не знала, что с ней теперь станется, что может выпасть на ее долю. Однако она не была бы уж столь несчастна, если только он перестал бы думать о ней плохо. Грегори невольно улыбнулся, видя ее наивную веру в силу любви. Подумать только, как любовь меняет женщину! Это было и потрясающе, и грустно. Он испытывает к ней чисто платонические чувства, твердил он себе, искренне в это веря. Ее интерес к нему льстил Грегори и даже трогал его.
– Но чего же вы от меня ожидаете? – беспрестанно спрашивал он. – Вы же понимаете, что дальше так продолжаться не может. У меня жена и ребенок. Я не сделаю ничего, что навредило бы им, к тому же только начинается избирательная кампания. Даже сегодняшняя наша встреча – непростительная глупость с моей стороны. Я рискую карьерой. Этот обед станет последней нашей встречей.
– Что ж, Эд, – с грустью сказала она ему в конце обеда, – вы приняли решение, верно? Значит, больше не будете встречаться со мной? Вы такой отстраненный со времени возвращения в город. Вы плохо ко мне относитесь, Эд? Я и вправду такая плохая?
– Ну, Имоджин, сами же видите, как все получается, верно? Дальнейшие отношения невозможны. Вас, как бы там ни было, ассоциируют с той шайкой, хотя вы этого, может быть, и не хотите. Вы говорите: они многое о вас знают, – и они не преминут воспользоваться этими знаниями, если на то возникнет причина. Конечно, они пока ничего не знают о вашем письменном признании, если вы сами этого им не сказали, и, полагаю, так и не узнают, если только я им не воспользуюсь. Что же до меня, то жену и ребенка я ставлю на первое место и не хочу никак им навредить. Если Эмили что-то об этом узнает, это ее раздавит, и я этого не допущу. Она всегда стояла за меня, и мы многое вместе пережили. Я все обдумал и убежден, что так будет лучше. Нам нужно расстаться, и я сегодня пришел сюда сказать, что больше не могу с вами видеться. Это невозможно, Имоджин, разве вы не понимаете?
– Пусть даже ненадолго?
– Ни на сколько. Это невозможно. Вы мне нравитесь, и вы, как могли, помогли мне выпутаться из этой дурацкой ситуации, но разве вы не понимаете, что дальше это невозможно?
Имоджин поглядела на него, потом опустила глаза, потом перевела взгляд поверх зданий большого города.
– Ах, Эд, – проговорила она задумчиво, – какая же я все-таки дура! Я не о признании: я рада, что сделала его, а обо всех своих поступках. Но вы правы: я все время предчувствовала, что все закончится именно так, даже в то утро, когда сделала признание, но заставляла себя верить наперекор всему лишь оттого, что в день нашего знакомства подумала, что не смогу причинить вам зло, и, как видите, не причинила. Ну ладно, Эд. Давайте простимся. Любовь – грустная штука, ведь правда?
И она стала одеваться.
Он помог ей, гадая, какое же мудреное переплетение обстоятельств свело их вместе и вот теперь отбрасывает друг от друга.
– Я бы хотел что-нибудь для вас сделать, Имоджин, правда, очень хотел бы, – сказал он. – Хотелось бы сказать что-то такое, от чего вам… нам стало бы легче, но какой в этом толк? Это ведь бесполезно, так?
– Так, – ответила она надломленным голосом.
Он проводил ее к лифту и вышел с ней на тротуар, где они ненадолго задержались.
– Ну, Имоджин… – начал он и умолк. – Все получается не так, как хотелось бы, но… ну… – Он протянул ей руку. – Прощайте, и удачи вам.
Грегори повернулся, собираясь уйти.
Она умоляюще взглянула на него.
– Эд, – проговорила она. – Эд… постойте! Разве вы… не хотите?..
Она подставила ему губы, глаза ее заволокло от наплыва чувств.
Он повернулся, обнял ее и прижался к ее губам. Она прижалась к нему, словно пытаясь вложить весь мир в этот их первый и последний поцелуй, затем отвернулась и быстро пошла не оглядываясь, сразу затерявшись в бурлящей толпе.
Собравшись уходить, Грегори заметил двух кинооператоров с камерами, с разных точек снимавших эту сцену. Он едва верил своим глазам. Пока он ошарашенно глядел на них, они закончили съемку, с шумом сложили штативы и бросились к поджидавшей их машине. Прежде чем он успел собраться с мыслями, их и след простыл…
