У Мадлен сложилось о Тине какое-то смутное впечатление восхищения пополам со страхом: ей чудилось в сестре что-то бунтарское и смелое, чем она сама никогда не обладала и что не могла описать, поскольку неясно представляла себе жизнь. Она видела лишь Тину, хорошенькую и сильную, прошедшую перед ней от девяти до тринадцати лет, отказывавшуюся бегать отцу за пивом. За это сестра была не раз обругана, поколочена и даже попадала под брошенные в нее предметы. Иногда ей влетало от матери за то, что после работы или воскресным днем частенько стояла на крыльце, глядя на оживленную улицу, или гуляла с другими ребятами, когда мать хотела заставить ее что-то сделать по дому: подмести полы, помыть посуду, прибрать постели или выполнить что-то еще, такое же скучное и нудное.
«Опять ты волосы накручиваешь! Опять ты волосы накручиваешь! Опять ты волосы накручиваешь! – слышала она вопли отца, как только подходила к треснутому зеркалу поправить прическу. – Вечно волосы накручивает перед этим проклятым зеркалом! Если ты сейчас же оттуда не уберешься, я тебя вместе с зеркалом на улицу вышвырну! На кой черт ты волосы накручиваешь? Вот скажи! Зачем? Говори! Что? За каким хреном ты волосы накручиваешь?»
Но Тина ничему не поддавалась, лишь отмалчивалась, а иногда пела и ходила по дому с вызывающим видом. Она одевалась как можно наряднее, словно немногими украшениями пыталась сбросить бремя тяжести окружавшей ее жизни, а все свои вещи всегда прятала от остальных не давая никому к ним даже прикоснуться. Она так возненавидела отца, что, став постарше, в горькие минуты называла его алкашом и дураком.
Тина никогда не была послушной девочкой: отказывалась ходить в церковь или делать какую-то работу по дому, а когда отец с матерью пили или скандалили, убегала из дому и оставалась ночевать у какой-нибудь подружки. Несмотря на все убожество и нищету их жизни, на то, что они часто переезжали с места на место, Тина всегда старалась выглядеть опрятно и нарядно.
Мадлен часто вспоминала клетчатую юбку сестры, где-то добытую, которая ей очень шла, и позолоченную булавку на платье. Тина как-то по-особенному укладывала свои золотистые волосы, что тоже хорошо запомнилось Мадлен, потому что отец всегда сестру за это ругал.
Неудивительно, что Мадлен доросла до двенадцати-тринадцати лет, не понимая окружающего мира и не имея каких-либо знаний или умений. Ее пьянчужка мать полностью зависела от нее, потому как отец умер от воспаления легких, а брат и сестра сбежали, чтобы начать свою жизнь.
Сначала Мадлен мало что умела, разве что выполняла мелкую подсобную работу в лавках и мастерских или помогала матери, когда та устраивалась стирать и убирать. Миссис Кинселла иногда нанималась на работу в прачечную, на кухню или на уборку с мытьем окон, если не оставалось денег на жилье, продукты или уголь, но обычно это продолжалось недолго: пристрастие к выпивке вскоре лишало ее заработка.
Мадлен помогала матери на подхвате, пока в тринадцать лет не устроилась на кондитерскую фабрику за три доллара тридцать центов в неделю. Но даже при этом регулярном заработке не было уверенности, что мать добавит достаточно, чтобы хватило на еду и на уголь. Иногда, когда Мадлен работала, мать топила свои горести в бутылке, а вечерами и в выходные награждала Мадлен пустопорожней болтовней, отчего становилось еще больнее, поскольку материальных благ от этого не прибавлялось.
Случалось, девочка просто голодала. Обычно, подвыпив, мать начинала плакать и перечислять свои болячки, что повергало ее боязливую и жалостливую дочь в полнейшее уныние. Сокращение на кондитерской фабрике вновь бросило Мадлен в ряды безработных. Сжалившаяся над несчастной девочкой соседка сказала, что на рождественские праздники в универмаг нужны помощники продавцов. Мадлен пошла устраиваться, но к тому времени так обносилась, что с ней даже и разговаривать не стали.
Потом владелец ресторана по соседству взял ее мать и Мадлен в посудомойки, но вскоре ему пришлось уволить мать, хотя девочку и желал бы оставить. Однако из-за жутких приставаний повара той пришлось бежать, даже не получив причитавшихся ей денег. Потом она смогла устроиться служанкой в дом, где они с матерью когда-то убирались.
Те, кому хоть что-то известно о работе прислуги, знают, насколько эта жизнь однообразна и беспросветна. Где бы Мадлен ни работала служанкой – а какое-то время работы получше ей найти не удавалось, – ее главным местом обитания была кухня или каморка под крышей. Там она и должна была постоянно оставаться, если не работала где-то еще или не навещала мать. Ее мир состоял из кастрюль, сковородок, чистки, уборки и застилки чужих кроватей. Если ее хотел видеть кто-то, кроме матери (что случалось редко), ему или ей можно было пройти только на кухню, мрачную и неуютную.
