Показания полицейского были такими же, как и в сотнях других случаев: он обходил территорию, а она, как всегда, стала к нему приставать.
Поскольку никаких других законных вариантов не было, ее взяли под стражу до вынесения приговора. Следствие доказало, как и следовало было ожидать, что ее жизнь станет лучше после применения к ней исправительных мер. Мадлен никогда не учили ничему стоящему. Ее мать является недееспособной пьяницей. Лучше всего для нее будет провести несколько месяцев в заведении, где девушку обучат какому-нибудь ремеслу.
И вот на срок в один год Мадлен передали на попечение сестринской общины Доброго Пастыря.
Холодные серые стены этого заведения возвышались над одним из самых унылых и невзрачных районов города. Его северный фасад выходил на мощенный камнем двор, за которым виднелись стремительные потоки залива и маяк; к востоку – камни и река, неприютные воды которой кишели крикливыми чайками и оглашались ревом сирен бесконечно курсирующих кораблей; к югу – унылые угольные склады, вагонные депо и коробки жилых домов.
Два раза в неделю в плотно закупоренном фургоне, похожем на цирковую кибитку с дырками для воздуха в потолке, привозили приговоренных к исправительным работам преступников: детей, к которым относилась Мадлен, девушек, от восемнадцати до тридцати, женщин – от тридцати до пятидесяти, и стариков – от пятидесяти и старше. Внутри фургона, вдоль стен, стояли голые жесткие скамьи. Там сидела угрюмая старуха, представительница городского управления по контролю за исправительными учреждениями, а также полицейский такой невероятной комплекции, что от одного его вида возникал вопрос: зачем столько ненужного багажа? Для развлечения в опостылевшие служебные часы он вытирал огромный рот красной волосатой ручищей и блаженно вспоминал былые дни.
Самим заведением управляли мать-настоятельница и тридцать монахинь, все из вышеупомянутой общины, все большие специалисты в своих областях: стирке, готовке, закупках, плетении кружев, учительстве и в других хозяйственных делах.
Внутри заведения находились раздельные крылья, или сектора, каждый для вышеупомянутых групп. У каждой из этих групп были свои мастерские, столовая, спальни и игровые комнаты. Объединяло их одно: ежедневные, а частенько дважды или трижды в день богослужения в большой часовне с высоким потолком, росписями, алтарем и кадилами. Тонкий высокий шпиль часовни, увенчанный крестом, был виден из окон почти всех мастерских. Служились заутрени, обедни и вечерни, иногда всенощные по праздникам и дополнительные службы. Для набожных они были утешением, для неверующих – иногда утомительными и нудными.
Изо дня в день – в часы работы и во время однообразного отдыха – над всеми нависала мрачная тень довлеющего закона, карающая десница которого ощущалась во всем: в распорядке дня, в благопристойности и если не в наказании, то по крайней мере в раболепии духа, именующемся там покаянием. Пусть голоса монахинь звучали тихо, шаги были бесшумными, обращение вежливым, разговоры ласковыми, речи убедительными и полными сочувствия – на всем этом лежала тень силы, которая могла вернуть любую из исправляемых в жесткие руки полиции и предать жестокому, неотвратимому и неумолимому суду.
Все это убеждало преступниц или их жертв, в каком бы настроении они ни находились, и успокаивало в моменты буйства гораздо лучше, нежели недовольные и укоризненные взгляды. Как бы они ни старались, им всегда приходилось помнить, что поместил их сюда и против их воли удерживает здесь закон. То, что тут царили мир, порядок, доброта и гармония, было неплохо, иногда утешало, однако жизнь здесь всегда была двойственной: власть закона сочеталась с ласковыми, призывными и сладкозвучными увещеваниями монахинь.
Но для неопытной и неразумной девочки, какой попала сюда Мадлен, все это в то время означало только одно: грубую, жесткую, равнодушную и непримиримую силу закона или жизни, которые, казалось, никогда не спросят, как или почему, а лишь начнут безжалостно наказывать и карать. Словно перепуганный зверек перед жестоким опасным врагом, она могла лишь думать о том, как бы забиться в какой-нибудь темный угол, найти там крохотное и незаметное убежище, куда никогда не сможет вторгнуться дикий и безжалостный мир.
И большинство сестер, особенно те, кому она напрямую подчинялась, понимали направления ее мыслей и настроений. Они знали, что она чувствует, ведь не зря за долгие годы через их руки прошло много подобных ей. И хотя закон был суров, они искренне заботились о ней. Пока она выказывала послушание, оставалось только одно: ее беспокойный, возмущенный, окоченевший и, возможно, жестоко пораненный разум каким-то образом освободить от слепой веры в изначальную несправедливость жизни. Ее, еще такую юную и нежную, нужно было во что бы то ни стало заставить почувствовать, во что они и сами были готовы поверить, что не все так плохо, не все пути для нее закрыты и что не все силы в мире темные и злобные.
