Мадлен вскоре убедилась, что у нее нет никаких прав. Утром ей надо было подняться раньше всех, даже если накануне она работала допоздна, сначала подать завтрак хозяевам, а потом уж поесть самой – что осталось. Далее следовало подметание полов и уборка. В одном доме, где она служила, когда ей шел пятнадцатый год, хозяин так домогался ее, когда жены не было рядом, что пришлось уволиться. В другом доме это был хозяйский сын. К тому времени она уже стала привлекательной, но ни в коей мере не красивой или дерзкой.
Но где бы ни была и что бы ни делала, Мадлен постоянно думала о матери, Тине, Фрэнке и отце, о мрачной нужде, ошибках и пороках, которые, похоже, всецело ими повелевали. Она больше никогда не видела ни брата, ни сестру. Она знала (благодаря чувствительности и отзывчивости, от которых было не избавиться), что мать останется с ней до конца своих дней, если Мадлен не сбежит, как ее брат и сестра.
А мать с каждым днем была все сварливее, все меньше могла сдерживаться и думать о чем-то ином, кроме себя, но как бы эгоистично себя ни вела, Мадлен все время думала, какая тяжелая ей выпала доля. Нигде в силу своего пристрастия она долго не задерживалась и тогда снова и снова разыскивала Мадлен и просила разрешения с ней повидаться. Естественно, ее поношенное платье, истертая шаль и измятая шляпка вызывали отвращение в любом приличном доме. Как только Мадлен встречалась с матерью, та сразу же начинала стенать о своей беспросветной нужде: «Господи, у меня даже масла нет, дров совсем не осталось! – Или хлеба, мяса, но никогда – выпивки. – Ты же не позволишь бедной матери мерзнуть и голодать, ведь нет? Вот молодчина! Дай мне пятьдесят центов, дорогуша, если есть, или двадцать пять, и я долго тебя не потревожу. Хоть десять, если больше нету. Бог тебя вознаградит. Завтра я обязательно устроюсь на работу. Вот молодец дочка, никогда не даст матери уйти с пустыми руками!»
Раздираемая стыдом и жалостью, дочь отрывала от себя то немногое, что у нее оставалось, дрожа от страха, что от этой надоедливой старухи у нее возникнут неприятности. Потом мать уходила, нередко шатаясь уже под хмельком, и исчезала, а какой-нибудь бдительный слуга, заметив это, наушничал хозяйке, которой, конечно же, не хотелось, чтобы старуха появлялась у нее в доме, о чем она немедленно говорила Мадлен или же из соображений практичности просто увольняла ее.
Вот так от четырнадцати до шестнадцати лет Мадлен переходила из дома в дом, из лавки в лавку, всегда тщетно надеясь, что уж на этот раз мать, может, и оставит ее в покое.
В то же самое время жизнь, бурлящая в юной крови, манила все больше – та красивая, настоящая жизнь, что сулила все, но пока не дала ничего. Маленькие радости существования, самые примитивные украшения и незатейливая одежда – то, чем довольствуется юность в своем потаенном желании нравиться, – все это приобрело в глазах Мадлен не соответствующее своей истинной ценности значение. Да, она вступила в возраст, когда юность начинает радостно распевать и когда перекликаются мысль с мыслью, цвет с цветом, мечта с мечтой. Ее коснулись посулы большой жизни.
А потом, естественно, появилась любовь в образе довольно искушенного юноши из совсем иного мира, нежели тот, в котором обитала она, принявшегося от нечего делать ухаживать за Мадлен. Это был симпатичный сынок небедного бакалейщика, торговавшего по соседству с тем местом, где она работала: розовощекий, белокурый, голубоглазый; его самодовольства хватило бы на десятерых. Он от скуки заинтересовался скромной миловидной девушкой.
«Ой, а я вчера видел, как вы мыли окна!» – говорил он с сияющей обаятельной улыбкой, или же: «Вы, наверное, живете где-то на Блейк-стрит. Я иногда вижу, как вы ходите в ту сторону».
Мадлен застенчиво соглашалась, что это так. Как же чудесно, что ею интересуется такой эффектный парень.
По вечерам, да и в любое время, такому смышленому и сметливому молодому человеку было легко высмотреть скромную девушку в оживленной толпе, где она иногда появлялась с поручениями или шла навестить мать в ее убогой каморке, и попросить потом разрешения зайти к ней. Или, получив отказ, поскольку убогость каморки матери не уступала убогости самой пожилой женщины, настаивать, что в воскресенье было бы просто великолепно съездить на один из ярко украшенных шумных пляжей, куда он обычно любит ездить на машине в компании ребят и девчонок.
Одна поездка в страну чудес, один поход в танцзал, где музыка звучала в такт волнам и где он изо всех сил учил ее танцевать, один ужин в шумном аляповатом ресторане, где царят искрометные удовольствия, и надежда расцвела новыми яркими красками, и в ее юном уме поселилась мечта о счастье – казалось, вполне достижимом. Мир стал лучше, чем ей думалось, или его можно было таким сделать, и не все люди дрались и орали друг на друга. Оказывается, была еще и нежность, и теплые ласковые слова.
