От всех этих криков у меня началась головная боль. К счастью, ехать пришлось не очень долго, голос в динамике объявил мою станцию «Новоапраксино», и я направилась в тамбур.
Новоапраксино произвело на меня угнетающее впечатление. Если поселки, которые поезд проезжал раньше, выглядели достаточно оживленными, участки – ухоженными, хоть и осенью, дома производили впечатление жилых, и даже уродливые бетонные коробки роскошных особняков, при всем их безобразии, дышали жизнью, то здесь на всем лежал отпечаток запустения и распада.
Два пристанционных магазина щеголяли заколоченными окнами и дверями, прямо посреди вокзальной площади явно не первый год ржавел брошенный за ненадобностью экскаватор. Окружавшие площадь деревянные дома по большей части явно были нежилыми, их давно не красили и не ремонтировали.
Я хотела было спросить у кого-нибудь из местных жителей, как добраться до Химического комбината, но эта надобность сразу же отпала: оглядевшись, я увидела неподалеку от станции унылое промышленное здание с торчащими на заднем плане красно-белыми дымовыми трубами – то самое здание, которое Петр Ильич разместил вместо картины или пейзажа на экране своего монитора.
К зданию вела грязная раздолбанная дорога, по которой брели немногочисленные пассажиры, сошедшие вместе со мной с электрички. Все вместе производило такое тоскливое и безрадостное впечатление, что у меня невольно защемило сердце.
Во всяком случае было совершенно ясно, куда идти. Перешагивая через ямы и колдобины, стараясь не провалиться в глубокую лужу, полную грязной осенней воды, я двинулась к комбинату, подивившись собственной предусмотрительности – вовремя сообразила надеть непромокаемые ботинки.
Всех, кто шел вместе со мной по этой дороге, объединяло что-то общее в облике: понурость, унылая сгорбленная осанка людей, ни на что не надеющихся, людей, которые живут по привычке, встают сегодня, потому что вставали вчера. Все они шли поодиночке, не разговаривая друг с другом и не обращая друг на друга никакого внимания.
Я прибавила шагу, чтобы вырваться из этой тоскливой вереницы. Обогнать их не составило труда, и через четверть часа я первая подошла к распахнутым настежь металлическим воротам, над которыми громыхали на ветру ржавые железные буквы, составлявшие название: «Новоапраксинский химический комбинат».
В застекленной будке возле ворот дремала тетка-сторожиха в мрачной форме вневедомственной охраны. При виде меня она не повела и бровью: ей было совершенно все равно, кто и зачем входит на территорию комбината. В ее будочке половина стекол была разбита и заменена фанерками. Рядом с охранницей на колченогой тумбочке стоял чайник с торчащим из него кипятильником, и, по-видимому, тетка только на него смотрела с интересом, дожидаясь, когда же он вскипит.
– Тетенька! – постучала я ногтем в треснутое стекло. – А, тетенька!
– Кошка драная тебе тетенька, – ответила охранница, не задумываясь, – чего надо?
– Где у вас здесь начальство какое-нибудь сидит?
– Начальство, оно пока еще не сидит, – недовольным голосом ответила вохровка, – хотя и надо бы посадить. Начальство – оно небось где-нибудь на Кипре отдыхает.
– Что, все-таки никого из руководства на комбинате нет?
– Ну почему никого, – сторожиха потянулась к чайнику, который начал наконец подавать признаки жизни, – Никита Андреевич здесь.
– Кто это – Никита Андреевич? – поинтересовалась я, убедившись, что охранница посчитала наш разговор завершенным.
Тетка удивленно подняла глаза, увидела, что я все еще не ушла, и нехотя ответила:
– Известно кто, замдиректора Козодоев.
– Вот как? – я почувствовала, что кровь прилила к моим щекам, а сердце взволнованно забилось.
Значит, это все-таки Никита Козодоев! Козодоевых, конечно, на свете много, но Никита… да еще кажется, он поступил тогда в Технологический институт, значит, по профессии химик…
– Вот как! – повторила я, взяв себя в руки. – А где бы его найти, Никиту Андреевича?
– Да где же ты его найдешь? – в сердцах ответила тетка, вконец рассерженная моей настырностью. – Нешто он в кабинете сидит? Бегает где-нибудь по цехам.
Пока я шла по заляпанному грязью двору к проходной главного здания, в душе у меня расцветали воспоминания.
Не могу сказать, что Никита Козодоев был моей первой любовью – в первый раз я влюбилась лет в семь в соседа по даче. Ему было тринадцать, и он отлично ездил на скейтборде, – так вот, Никита, конечно, не был моей первой любовью, но слез я пролила из-за него немало. Он был старше меня на два года, и, когда по телевизору в очередной раз показывали итальянский сериал про храброго и неподкупного комиссара Катанью, я вдруг прозрела: да комиссар же – вылитый Никита Козодоев! Те же темные волосы, тот же поворот головы, та же чуть мрачноватая улыбка…
К утру я поняла, что влюбилась в Козодоева.
Незачем вам объяснять, как относятся взрослые солидные учащиеся выпускных классов к девятиклашкам. Никак они к ним не относятся, они их просто не замечают. Тем более такую малопривлекательную личность, как я.
