Очевидно, все же какую-то роль сыграли мамулины гены, потому что прежде чем начать вертеться перед Никитой и его приятелями на переменах, я поглядела на себя со стороны и поняла с грустью, что это может привести только к тому, что вся школа начнет надо мной насмехаться. Терпеть насмешки я была не намерена, поэтому пораскинула мозгами и вступила в «Научное ученическое общество имени Леонардо да Винчи», где Никита был активным членом и даже один год занимал почетное председательское место.
Никита обожал химию и собирался поступать в Техноложку. Тут мне ничего не светило, потому что к естественным наукам я испытывала не то чтобы отвращение, но устойчивую неприязнь, и получать двойки не позволяло мне только сильно развитое мамулей чувство долга.
В нашем школьном обществе была немногочисленная историческая секция. Я приткнулась туда, выбрала тему по русской истории «Борис Годунов и царевич Дмитрий» и надолго застряла в библиотеках.
Насчет убийства несчастного царевича в голове моей так ничего и не прояснилось. Одни историки утверждали, что Борис Годунов его убил, но во имя будущего России, другие – что не убивал, он не мог быть в то время в Угличе, третьи – царевич сам случайно закололся ножичком, а Борис мучился совестью совершенно зря.
С Никитой мы встречались нечасто, только на общих собраниях. Однако перекидывались несколькими словами при встречах, и один раз он даже поручил мне подготовить два плаката к его докладу. А потом год закончился, Никита сдал выпускные экзамены и пропал из виду, а после лета я его позабыла.
Не знаю, был ли Борис Годунов на самом деле злодеем или все ополчились на него, прочитав трагедию Пушкина – «Мальчики кровавые в глазах», но мне он несомненно помог сохранить перед Никитой лицо.
Мы не виделись почти десять лет, и сейчас я с любопытством ждала этой встречи – каким он стал, мой комиссар Катанья?
Проходная в главном здании была такая, как будто на дворе стоял не 2013 год, а 1980-й. Правда, я в те времена находилась еще в младенческом возрасте, но по рассказам очевидцев и советским фильмам представляла себе именно так проходную завода брежневского периода. Отличало ее только то, что в этой проходной было совершенно безлюдно, если не считать тетку-охранницу, судя по всем – родную сестру той, с которой я общалась возле ворот. Даже чайник, так же, как и у первой, закипал рядом с ней на колченогой тумбочке.
Тетка не обратила на меня внимания, и только, когда я, пройдя мимо нее, обернулась и спросила, где можно найти Никиту Андреевича, она бдительно поглядела на меня сквозь маленькие круглые очки и поинтересовалась, кто я такая. Я ответила правду – что я корреспондент газеты «Невский вестник» и даже помахала перед ней нераскрытым удостоверением.
Тетка удивилась – судя по всему, пресса не жаловала своим вниманием сие предприятие. По поводу Никиты Андреевича она вдумчиво ответила, что – кто ж его знает, в кабинете он точно не сидит.
Я пошла по длинному полутемному коридору, освещенному лампами дневного света, горевшими не то что через одну, а скорее через три-четыре. Унылое впечатление усугублялось висящими на стенах полуоборванными портретами передовиков прошлого века и графиками, отражавшими борьбу цехов химкомбината за какое-то переходящее знамя.
Людей в коридоре не было и в помине, и из выходящих в него дверей не раздавалось никаких звуков. Только откуда-то из дальнего конца здания доносились тяжелые и гулкие удары металла по металлу.
Я пошла на этот звук, надеясь найти там хоть кого-нибудь.
Толкнув высокую обшарпанную дверь, из-за которой доносились удары, я оказалась в огромном производственном помещении, где медленно двигалась по кругу зеленая металлическая карусель, почти такая же, на какой я каталась когда-то в детстве, только вместо карет и лошадок на этой карусели стояли большие железные бочки. Сверху к карусели спускалась сложная система труб, по которым с журчанием и бульканьем что-то текло. Сбоку от карусели ритмично подрагивал сложный агрегат, возле которого стояло несколько человек в грязных спецовках. Один из работяг упорно бил по торчащей из агрегата трубе тяжелой кувалдой, остальные чесали в затылках, с интересом смотрели на своего коллегу и подавали ему, судя по всему, бесполезные, но очень выразительные советы.
Неожиданно в противоположном конце помещения распахнулась дверь, и оттуда, как черт из табакерки, выскочил крепкий, коренастый и очень злой человек, в котором я с некоторым усилием узнала Никиту Козодоева.
Подскочив к работягам, он замахал руками и закричал:
– Сидоров, мать твою, ты что же делаешь? Ты же загробишь агрегат, так твою и разэтак!
– Андреич! – обиженно воскликнул мужик с кувалдой. – Так ить не фурычит же она, сволочная фиговина! Процесс ить встает!
– Процесс встает! – передразнил его Никита. – А ты, Сидоров, сними кожух, да проверь внутри маслопровод, а не лупи по технике кувалдой!
– Так ить отвинчивать надо… – тоскливо проныл Сидоров, но, понимая, что отвертеться на этот раз не удастся, достал отвертку и начал медленно отворачивать винты.
