– Мне она нравится. – Бодин неторопливо ехала рядом с Колленом, хотя мысленно уже прикидывала, что сделает на работе в первую очередь. – Каждый раз в какой-то степени что-то – или кто-то – проглядывает сквозь вуаль травмы. Ее любят собаки, а это хороший показатель.
– Собаки любят Элис?
– У них взаимная любовь. Когда она вяжет, они валяются или спят у ее ног. Как-то днем к нам заезжал шериф. Я как раз была дома. Он хорошо умеет с ней общаться.
– Он узнал что-нибудь еще?
– Выяснилось, что ей только исполнился двадцать один год, когда она поехала автостопом домой. Так что теперь он знает точнее, когда она лишилась свободы. Не знаю, что шериф может сделать и что найти, ведь прошло двадцать шесть лет, но, конечно, это полезные сведения. Элис захотела, чтобы я осталась с ней во время их разговора. Она радовалась – мы вроде как принимали у себя гостя. Она вяжет еще один шарф – для меня. Первый уже закончила. – Посмотрев на небо, Бодин произнесла: – У меня голова идет кругом от нее.
– Не преувеличивай. Она доверяет тебе, ты ей нравишься. Ей нравится Тейт. Она робеет при мне, когда я появляюсь у вас, но не боится меня.
– То же самое с папой и Чейзом – она робеет, но не пугается. И до сих пор отказывается выходить на улицу. Мол, там люди и все такое.
– Ей нужно больше времени.
– Я понимаю, пока еще рано. Но… Нам всем приходится быть очень осторожными, и это выматывает. Это помогает, но выматывает. В какие-то дни она сознает, что Рори не ее сын. Но иногда ведет себя как мама-медведица. Рори тяжело. Хотя он справляется с ситуацией лучше, чем можно было ожидать. Я часто забываю, что у него доброе сердце. Оно просто золотое.
– Хочешь узнать, что я думаю?
– Конечно, а то я все болтаю и болтаю.
– Вы всегда были дружными. Господи, я восхищался и завидовал вам всю жизнь. Эта ситуация заставила вас сплотиться еще сильнее. Думаю, Элис выглядывает оттуда, куда ее загнал тот мерзавец, поскольку тоже ощущает вашу сплоченность, она сидит в ее душе. Я сам знаю, каково это, когда тебе восемнадцать и ты зол на весь мир. Знаю лучше чем ты, – добавил он.
– Я была очень счастлива в моем мире.
– Тебе повезло. А еще я понимаю, каково это, когда ты хочешь вернуться домой, нуждаешься в этом. Никто мне не мешал это сделать, никто не украл у меня полжизни. Но все равно мне было трудно вернуться.
– Я никогда не думала об этом, – тихо сказала Бодин. – Никогда не догадывалась, что тебе было трудно вернуться. – Они неторопливо ехали, и она разглядывала его профиль. – А ведь могла бы.
– Никогда не знаешь, что изменилось, а что нет, сумеешь ли ты снова вписаться в среду. Это беспокоит всякий раз, когда ты уезжаешь и когда возвращаешься. И то, что Элис способна вязать шарфы и разговаривать без крика с Тейтом – с кем угодно, – вставать по утрам и ложиться в постель вечером, означает, что, какой бы она ни была в восемнадцать лет и во что бы ни старался превратить ее этот мерзавец, в ней течет чертовски много вашей крови. И это заметно.
Бодин ответила не сразу:
– А ты хочешь знать, что я думаю?
– Я слушаю твои рассуждения, значит, хочу.
– Пожалуй, я бы слегка свихнулась, если бы не выговаривалась тебе. Все, что мы говорим на ранчо, и, Господь свидетель, все, чего мы не говорим, всегда тщательно дозируется. Иначе нельзя. Мама и прабабушка беспокоятся за бабушку. Папа беспокоится за всех. Чейз уводит Рори из дома чаще, чем нужно, чтобы дать ему передышку.
– Ты делаешь то же самое.
– Да, просто мы не говорим об этом много. Это невозможно. И я готова поспорить, что я не единственная, кто видит в тебе опору.
– Я устойчивый парень.
– Это точно.
Поерзав в седле, он смерил Бодин долгим взглядом.
– Так что не думай, что тебе нужно менять направление и сворачивать со своего пути. Мы уже едем по земле, которая могла быть моей, если бы обстоятельства сложились иначе. Но не сложились. И земля уже не моя.
– Мне жаль. – Она остановила лошадь, понимая, что ей не стоит удивляться, ведь он увидел, как она свернула в сторону от его старого дома. – Тогда это мне казалось хорошей идеей. Теперь уже не кажется.
Он знал эту землю как свои пять пальцев. Сейчас ему было достаточно, что он сидит на лошади и просто смотрит на нее.
– Мы подписали бумаги, и земля теперь ваша. Вашей семьи. Я не жалею об этом.
– У меня бы сердце разорвалось, если бы нам пришлось продать нашу землю.
Как ни странно, он подумал, что его сердце тоже бы не выдержало, если бы это когда-нибудь случилось.
– У меня все не так, по крайней мере, в отношении этой земли. И даже не знаю, было ли прежде иначе. Когда-то я захотел самостоятельности и получил ее. – Пожав плечами, он улыбнулся. – В Калифорнии у меня нормально шли дела. Ты не проявила вежливости – не спросила меня об этом.
– Это было не только невежливо, но даже грубо. Я бываю грубой, – добавила Бодин. – А что значит для тебя «нормально?
– Достаточно хорошо, чтобы не продавать землю. Я мог бы сохранить ее за собой и выплатить матери и сестре их доли. Купил бы скот, и у меня было бы приличное ранчо.
