– Ты что-то хотел сказать?
– Да, там не хотелось. Идея есть. Солдаты подсказали. И, по-моему, не плохая.
– Что за идея?
Трошин застёгивал полушубок на все пуговицы: день холодный. Знобило. Может это от чрезвычайного перенапряжения, усталости.
– Половина реки наша? – спросил он.
– Наша.
– В таком случае, мы вольны на ней делать всё, что посчитаем нужным, так?
– Так.
– А раз так, то давай взорвём лёд на нашей половине?
Родькин уставил на товарища удивлённый взгляд, в котором промелькнул трезвый анализ предложенной идеи.
– Взорвать?
– Да, Володя. Вытащить на берег изуродованную технику, и взорвать. Если хотят донести до нас свои пламенные речи, им холодная вода – не помеха. Представь себе: на плоскодонках, среди шуги толпа… Или вплавь, а! Экзотично! – усмехнулся криво.
– Хм. Мысль действительно не лишена смысла. Я сейчас на доклад к бате. Доложу о твоей идеи.
– Она не моя, народная.
– Ну ладно, ладно, не твоя. – Родькин хлопнул Олега по плечу, и провёл рукой по торчащему лоскуту на его полушубке. – А всё-таки зря ты отказался от моего полушубка.
– Зачем? Может ещё придётся махаться, и твой порву… Ладно, разрешите идти, товарищ командир?
– Иди, – ещё раз стукнув Олега в плечо, сказал Владимир.
"А всё-таки мне повезло," – подумал Трошин, спускаясь с крылечка веранды. И эта благодарность была адресована его бывшему однокашнику.
3
До самого обеда не умолкал репродуктор на агитавтобусе: из него доносилась то музыка, то пропаганда. Только пропаганда с каждым часом становилась все грубее и бестолковее. Теперь уже не только офицеры были шовинистами и буржуями, но и солдаты пограничники становились не в чести. На их головы уже выливался ушат грязи, очернительства, обвинения в соглашательстве, безразличии к судьбе мирового пролетариата, к завоеваниям Октябрьской революции, в трусости и предательстве святых идей Маркса-Энгельса-Ленина, и особо подчеркивалось – Сталина. И всё это на ломаном русском языке. Уши уже не спасали клапана солдатских шапок.
Малиновский пришёл с заставы с несколькими свободными от службы пограничниками, на подкрепление. Нашёл Потапова.
– Лёшка, ты знаешь, что с Юркой? – спросил тот.
– Нет. Знаю только, что Морёнова в госпиталь в Хабаровск на вертолете отправили, как и Козлова до него.
Потапов с сожалением покачал головой.
– Эх, Юрка, Юрка.
– Славка, тут и моя вина.
– А твоя-то тут какая?
– Я же знал, что он был болен.
– Откуда?
– Так он же был со Шкафом у меня на заставе, я ж видел, как он кровью харкал. Ходил, шатался. Надо было оставить на заставе, сдать военврачу. Так он всё выпадал из поля зрения. Вспомнишь, а его уже нет, на льду. Думаешь, придёт – не отпущу. А тут самого на лёд направили.
– Да-а, – вновь с сожалением проговорил Славка. – А ты знаешь, ведь из "бобика" он меня вытолкал наверх. Сам бы я пока очухался, ушёл бы под воду.
– А у тебя что было?
– Да этот, разумбай, мой тёзка, землячок, отгладил мне колено обушком, меня и парализовало, отнялась нога. Встать не мог. Вот Юрка за меня, и в дыру на крышу вытолкал. Потом Бабулю, водителя нашего, его в чувства привёл. Ему рулём дыхалку перебило, сознание потерял. Его вытолкнул в двери, и сам едва не утонул. Потом три километра по льду бежали. Простыл. Выходили бы?.. – Потапов рукавичкой трехпалкой погрел лицо: прихватывало морозом щёки.
– Вот ведь какой. А на вид не скажешь, – вздохнул и Малиновский.
– Может, кровь ему нужна? Ты там спроси на заставе.
– А я сейчас до самого вечера здесь буду. Товарищ майор сам за дежурного. – Малиновский недовольно морщился от трескотни, льющейся из громкоговорителя. – Вот зануда! Чтоб у тебя глотку заложило, баран недорезанный. Играли бы уж свои марши…
Трошин проходил вдоль строя. Останавливался возле солдат.
– Ну, как ребята, развлекают вас ораторы?
– Развлекают.
– Может, они правы насчет буржуев-офицеров?
– Так сейчас и мы в буржуях.
– Одного сословия, значит?
– Ага. Руку дружбы предлагают.
– А как же классовая непримиримость? Они ж с буржуями не в ладах? А мы буржуи, шовинисты, оппортунисты и прочие говнисты, – сказал Потапов.
Солдаты засмеялись. Трошин ответил:
– А у них две руки: одна – для объятий, другая – для затрещин.
– Ну, мы их объятия за двое суток прочувствовали, до тошнотиков.
– Наглеют ото дня на день…
– От ночи к ночи! – Поправили товарища.
– Лаяться, пусть лаются. Собака брешет, ветер уносит. Вреда немного, шума только на всю Уссури. До Хабаровска слышно.
Урченко спросил:
– Товарищ командир, а в Москве, как, слышат этот брех?
– Слышат. Конечно, слышат. И всё делают для того, чтобы его остановить. Главное, ребята, самим дров не наломать. Конфликт вооруженный не развязать.
– Да за это можете не беспокоиться, выстоим. Теперь не то, что прежде, автоматы, дубинки под рукой, отмахнёмся.
– Где и прикладом подсобим, – поддакнул Урченко. – Пусть кричат громче. Кошка скребёт на свой хребёт.
– Ну, добро. – Командир пошёл было дальше.
Его остановил вопрос Потапова.
– Товарищ младший лейтенант, а как вы думаете, долго мы ещё тут групповыми танцами будем заниматься?
– Я полагаю – нет. Самое большее до вечера.
– Наверно, через дипломатические каналы?..