Вид у него был настолько озадаченный, даже растерянный, но озарённый тем счастливым робким светом на устах, что невольно хотелось припасть к ним и испить этот счастливый лучик. На этом уставшем, подёрнутом трехдневной щетиной, лице пробивалась знакомая мягкая улыбка любимого. Она настолько была трогательной и беззащитной, в борьбе между явью и наваждением, что вызвала невольный смешок из Наташи, похожий больше на всхлип, а из глаз – слёзы.
– Вот это фокус! Ну, ты… Ну, ты и мастерица преподносить сюрпризы…
Она сквозь спазм в горле проронила:
– С кем поведёшься…
Он привлёк Наташу к себе. Прижал. Стояли, позабыв обо всём на свете.
– Я-то думал… думал, ты уже где-нибудь за Байкалом, а то и дальше.
– Чуть было не уехала. Скажи спасибо Марии Ивановне, остановила.
– Спасибо.
– Ты прости меня, Толик! Простишь, ага?..
– Уже простил. Но я это всё равно так не оставлю. Домой приедем – отработаешь.
– Хоть сутками напролёт!
– На такие сутки я согласен. Наташка! Моя Наташка…
Подошли Потапов, Триполи, Урченко, Фадеев и ещё несколько пограничников с других застав, приехавших вместе с ними на подкрепление мангруппы.
– Ты откуда, Наталья? – удивленно спросил Потапов. – Только не говори, что с неба упала – не поверю.
– Ветром по Уссури принесло, – засмеялась Наташа, освобожнаясь их объятий мужа.
– Вот в это поверю. Такое может быть только с нашими женщинами. И коня на скоку остановят, и к мужьям на крыльях прилетят.
– Это точно, на крыльях, ласточкой летела.
– Так и должно быть, – рассудительно подытожил Слава Урченко, думая о своей вожделенной мечте: улететь бы к своей желанной, всю ему душу уже истомившей. Пусть без орденов и медалей, только бы отпуск дали! А он его честно заслужил, ни у кого за спинами не прятался.
Каким бы он орлом сейчас к ней полетел. Как бы он перед ней кружился, ворковал. Жаворонком бы пел! Соловьём бы заливался!..
Вот наградит Господь человека даром, а ума не даст – ну очень худо. Сдуру такого натворит: себе на горе или людям, на беду. Он-то по незнанию, по своей дремучести, одного человека обидел, возможно, обездолил, а те, кому Бог дал власть? Будут ли они (или он) так же потом соловьём перед людьми заливаться и слёзы лить?.. Ума не хватит, или гордыня не позволит. Любить человека надо, тогда душа плакать будет, каяться…
Славик затряс головой, – что с ним? То ли спит на ходу и сны видит, то ли башка всё ещё на место не встала?
Слава Урченко смотрел на счастливую чету Пелевиных, завидовал им и улыбался. Улыбка была тихая, грустная, жалел не то себя, свою сумбурную любовь, не то все то, что так неустойчиво, так хрупко в этом мире, когда от любого непродуманного действия может пострадать не только человек, но и мир, который, оказывается, такой хрупкий, как этот лёд. Человеку всегда чего-то не хватает: в войну – мира, в драке – удачи, в разлуке – встречи. Но, ни одному здравомыслящему не хочется войны.
6
Машины прибыли через час. Уже начало темнеть. После получения вещей, вышли к берегу, захотелось ещё понаблюдать за рекой, за китайцами.
Люди с обоих берегов смотрели на реку, и было в их лицах, во взглядах какое-то недоумение, словно взрыв льда, отрезвил, привёл в чувства, а до сознания всё ещё не могло дойти: как могло такое произойти? почему? зачем?.. Но одно было понятно – он разрушил их отношения, или сделал такую трещину, которая легла глубокой пропастью между ними, порушил отлаженную связь, на которой держалась их вековая дружба. И был в этом трагический смысл, его предчувствие.
Сиротливо было на душе.
Редкие фигурки китайцев мельтешили на противоположном берегу у воды, а может быть у льда, потому что река уже занялась ледком и по нему прометала позёмка. И чем дальше от российского берега, тем шире и ровнее становилась гладь.
Меж льдин крутились четыре лодки. Рыбаки широкими сачками из сетей вылавливали рыбу разных размеров.
Над Уссури стояла теперь уже непривычная тишина. И не верилось, что не далее, как часа три назад и трое суток напролёт кипели на ней страсти, слышались крики, стоны, были боль и кровь. Какая-то одурь охмурила одних, а от неё досталось и другим. Сделали друг другу больно, обидели друга некогда два любезных соседа. И во имя чего?..
(Если судить из опыта прожитых лет: этого конфликта оказалось недостаточно. От транспарантов и флагштоков китайцы перейдут к более серьёзному оружию, которое стреляет, и насмерть, и от которого снова первыми пострадают советские пограничники. Потому что шли к тем провокаторам с открытым забралом, как говорили в старину, на честные переговоры. Спровоцировали конфликт – получили трагедию, гибель сотней жизней, как с той, так и с другой стороны. И стоило ли из-за какого-то Даманского, а потом Дулаты, Жаланашколь, такой позор претерпевать и дружбой пренебрегать? И ведь оба народа – китайский и русский – не воинственны, не злопамятны. Им ли не любить, не уважать друг друга? Им ли не помнить добро и не помогать в лихе и в горе друг другу? Досадно. Досадно…)