Или кресты отец Арсений долго копил, или в поселке умирало очень много людей. Крестов было пятьдесят шесть штук. Я очень хорошо помню это количество. Каждый крест помню.
Нанятый самосвал задом уперся в церковную ограду. Трое работяг, которых я подрядил на рынке, бодро загрузили кресты. Их старший, рябой детина, подошел ко мне.
– Командир, давай аванс.
– Мы так не договаривались.
– Да мы никак толком не договаривались. Дай аванс, кресты мы же закинули, все одно ниче не теряешь.
Дал ему из расчета 50 % – это по пятьсот рублей на нос. Работяги сели в убитую «шаху» и поехали на точку сожжения. На территории завода, конечно, Вилесов жечь что бы то ни было запретил, потому отец Арсений сам договорился с местными пожарными, что мы сожжем кресты на той стороне реки, на невысоком пустом холме около грунтового отворота к какой-то деревне.
Мы поехали следом, на самосвале. «Шаха» быстро скрылась из виду. На положенном месте ее не оказалось.
– Кинули? А ты зачем им аванс дал? – равнодушно как-то, будто с самого начала зная, что имеет дело с идиотом, спросил самосвальщик, когда я уже оставил попытки дозвониться тому рябому бригадиру.
– Слушай, может, подсобишь? Оплачу.
– Нет, дело какое-то… не то. Нет.
– Дружище, сам посуди, как я эти кресты перетаскаю туда?
Самосвальщик взглянул на холм метрах в пятидесяти от дороги. Подумал.
– Нет. Кресты… с могил… ну нет.
– Сколько хочешь?
– Нет, нет, дело-то не в деньгах.
– Слушай, а поближе можем подъехать?
– Нет.
Он вывалил кресты, подняв кузов, забрал оговоренную за перевозку плату и уехал, оставив меня с канистрой бензина в руках и горой распятий, лежащих на обочине грунтовки.
Следовало не давать аванс. Следовало надевать не красивую новую куртку, а старую, а под нее не пиджак, а свитер. Следовало качать руки или хоть зарядкой заниматься. Следовало вообще многое в этой жизни сделать иначе. Ровно все нужно было вести куда угодно, лишь бы подальше от того, чтоб носить чужие кресты.
Большинство из крестов были грубо отесаны, не то что не отполированы, но даже не обработаны рубанком. Дерево вбирало влагу, и основание было тяжелее вершины с перекрестьем. А поверхность у обычного бедняцкого креста – это ворс из заноз, что тоже осложняло работу, нужно было не просто нести, а нести нежно, чтобы не ссадить всю спину.
Пятьдесят метров вверх на холм с крестом на спине. Пятьдесят метров вниз – без. Пятьдесят метров – и открывается вид на поселок и завод, пятьдесят метров – и их будто бы и нет.
С собой можно взять только один крест; нет, можно бы и больше – если волоком, но волоком не хотелось; в этом чувствовалось какое-то неуважение, непочтение к усопшим.
Конечно, каждому дан тот крест, который он может нести; мне на эти два часа досталось носить кресты чужие, кресты, год простоявшие на могиле.
Из крестов я сложил костер. Мне показалось, что вернее будет расположить их не хаотично, а друг за другом, поставив каждый на поперечину и основание боком к другому, такими елочками, по три штуки, а потом сверху – следующую елочку, для плотности. У меня вышел почти ровный круг, похожий на солнце с лучами, и центр его я залил бензином, израсходовав половину канистры, и поджег. В сумерках эта геометрическая конструкция горела, как загадочное произведение искусства.
В этот редкий момент, когда мне внезапно удалось остаться наедине с самим собой, быть с собой отчего-то не хотелось. Мысли в голову лезли все не те, какие-то дурные; единственная понятная из них о том, что вот гонка закончилась на миг, и такого, наверное, допускать нельзя, надо все время быть в движении, даже в бесцельном, лишь бы не останавливаться и не позволять начинать душе работать, потому что как только она начинает, то пустота внутри становится очевидной. Я даже не понимаю, чем я движим и зачем; куда – тоже неясно; есть вот любимая, с которой будет семья, но это со временем, потому что семья – это с ребенком, а без ребенка – и не семья вовсе; вот есть она, есть я, она хороша, любит, ей и не надо ничего, а я себе что-то придумал, приключения, такую работу, и далеко от нее, якобы чтоб стать ближе, но вот вместо этого оказался дальше, и работы тут вал, и придется тут жить неделями, в поселке на той стороне реки, в поселке, который сейчас покрывается тьмой, и пар над заводом справа чернеет.
В середине костра «елочки» прогорали, и я подталкивал основания крестов ближе к центру, чтоб они быстрее занимались. И все равно горел этот костер часа три, но так и не выгорел дотла, да и не мог. Когда остались уже обугленные, тлеющие красным огарки, я задумался: как же это тушить? Пришлось носить понемногу снег из ложбинки, где он еще оставался.
Вышел на дорогу и пошел к шоссе. Позвонил Жоре, и только в этот момент сам себя спросил: а чего ж раньше не позвонил? Ни Жоре, ни Вилесову, ни отцу Арсению, ни кому-то еще, чтоб попросить о помощи? Решил, что это все для того, чтобы остаться с собой.
Проходя мимо деревни, я увидел ее название – Кудымово. Не сразу вспомнил, где я его уже встречал. Позже уточнил. Да, то самое Кудымово.
