Когда жюри подошло к нашему столу, накрытому по всем правилам – с пирогами, зеленью, водкой, морсом, все в красивой посуде и с хорошим прибором, – Щусенков уже успел надраться и стоял с видом задиры из советского детского фильма, чуть запрокинувшись назад, скрестив руки, глядя на жюри через нос. Глаша щипала Щусенкова и на ухо шептала ему, чтоб встал почеловечески, но наш повар был непреклонен. Жюри проследовало к палатке гайцов, которые встали по-холопьи, чуть ли не в полупоклоне, держа фуражки и колпаки на опущенных руках, потупив глаза. Я пожалел, что эту часть – как надо встречать барина – мы не проговорили заранее.
Когда со сцены начали объявлять победителей, настроение Щусенкова переменилось – он сел на стул, обхватил голову руками и уставился в землю. «Лучшая подача» досталась команде химического производства. «Лучшая сервировка» осталась за транспортной компанией. Третье место ушло администрации; объявляя это, Круглый строго оглядел собравшихся у сцены, выискивая своего повара, который заслужил лишь третье – худшее за всю историю проведения фестивалей – место. Второе место – ГАИ. Тут Щусенков еще и ногами начал трясти, а Вилесов, стоявший рядом с ним, наоборот, посветлел лицом. Первое место наше! Щусенков и команда выходят на сцену, он поднимает над головами женщин кубок одной рукой и, вернувшись с довольной усмешкой победителя, выпивает сто грамм.
Уже через пару минут Круглый протиснулся через ряды гостей фестиваля (им положена была уха, бесплатно, потому там было людно) к нашей палатке и протянул руку с тарелкой и литровым термосом.
…Круглый ел, закусывал расстегаем, и глаза его самопроизвольно закатывались. Вилесов поднес ему рюмку, Круглый опрокинул ее в себя и зажмурился на такой долгий промежуток времени, что впору было проверить, не помер ли он сидя. Когда веки поднялись, глаза его сияли, как наша золотистая уха, он натурально глядел на мир сквозь ее блеск.
– Еще, – на выдохе прошептал он одними губами, как шепчут друг другу любовники.
Вилесов отдал ему свою рюмку. Круглый снова бахнул, допил бульон через краешек тарелки и простонал:
– Мне нужен рецепт.
В это время зазвучала музыка, у сцены начались пляски, центром которых стал уже наклюкавшийся как следует Щусенков.
Круглый был наш, целиком и полностью, глаза в поволоке ухи.
Мост уже через неделю стал выдерживать сорок тонн, еще раньше гайцы заняли место на шоссе и довольствовались малым.
Нельзя недооценивать силу северной кухни, силу русской кухни, силу кухни народа коми. Северные пироги, как ни назови – шанежки или калитки, да сканцы, уха, щи и борщ, блины, сульчины или алабашники, клюква в сахаре, морошка и пареная брусника могут сделать человека если не рабом, то, во всяком случае, сговорчивым партнером, который кого надо на место поставит, кого надо приголубит. Наша кухня – это оружие, бьющее в самое незащищенное место: прямо в брюхо. Наша еда, ровно как и вся наша страна, – это чудо, созданное из понятных, казалось бы, вещей, но таким дивным образом, на таком огне, с такой выдумкой, что никакие специи и никакая мода тут ничего коренным образом не изменят; прекрасное станет тем, чем Богом ему быть назначено, даже если снаружи кажется простой сырой свеклой.
Первую половину месяца скучал по Миле до тесноты в сердце и писал ей все время; старался – что-то интересное, но короткое, веселое; Мила начала уже высказывать мысли, что мне как-то чересчур сильно нравится жизнь, которой я живу (это она после истории о том, как на куриц повадилась охотиться лиса, но я ее ночью увидел, когда курил, спугнул, а куриц запустил в дом, и Сирин с Гамаюном обживали кухню, но заглядывались на спальню).
Во мне же росло и крепло убеждение, что я занимаюсь какой-то ерундой, охраняю куриц от лисы, я не на своем месте, и это напрасно, это просто деньги, деньги, которые нужны для нее, но которые отрывают ее от меня. Да и создан я был для другого. Я должен был писать книжки или сценарии, снимать кино, читать, придумывать истории, дышать чем-то другим, уж точно не тяготами Кряжева и завода. При этом я не испытывал к Кряжеву ничего дурного: я рос в похожем поселке, и тут все казалось немного родным, каким-то понятным, известным мне с детства, тут чуйка меня не подводила.
С каждым нашим разговором Мила становилась все холоднее: таяли ее надежды сыграть свадьбу в лесу. Мне было некогда, просто некогда – не мог я выделить четыре дня. Да и сама свадьба не казалась мне нужной. Но так ведь не объяснишь, и причиной отказа от свадьбы формально стало иное: с учетом запланированной в начале июля поездки на Байкал я вообще ничего не успевал.
