Меня выдала музыка: если раньше я присылал ей треки, которые могли бы ей понравиться – всякое нежное, что нас связывает, от Вивальди до Серова, или что-то под мой настрой, от «Короля и шута» до какого-нибудь дикого китча восьмидесятых или девяностых, – то теперь это переменилось, и я все чаще слал ей нечто откровенно тоскливое. Впрочем, даже тоска не грела, тоска – это хотя бы состояние, я же чувствовал себя опустошенным. Мила почувствовала, что я устал, и предложила хотя бы слетать на Север, в ее родовое гнездо, в деревню. Это отняло бы только два дня. Плюнул на все и полетел.
И вот мы идем, нагие, вдоль заливного луга, по самой кромке реки, настолько плавной, что она и песчинки с отмели не унесет, и белая ночь – вовсе не ночь, солнце только успевает показать, что его может не быть, мы идем, бесстыдные, немного пьяные, и в эту минуту я счастлив, что свободен от всего, я принадлежу только ей, моей девочке, да чистой северной реке и бесконечному мягкому свету, который будто берется ниоткуда. Странно, но купола монастыря на другом берегу сияют, и если остановить взгляд на них, то сияние все сильнее, но не может стать ярким вполне, ярким до удара в глаз, до солнечного зайчика. Ткань тишины осязаема и настолько непроницаема, что, хоть и слышны лязг лодочной цепи и даже шаги лодочника, идущего по пристани с той стороны, эти звуки дополняют тишину, не нарушая ее, потому что у нее есть хоть и неведомый, но источник, и он где-то рядом, совсем рядом, но не хватит ни одному человеку способностей и сил, чтобы взять нить ее и прийти туда, куда она ведет.
Мы в Северном краю; Мила отсюда родом. Она – естественная часть Севера; как только мы очутились здесь, она как-то встроилась всею собою в пейзаж так, что стало ясно: и она, и река, и старое село, и холст неба над ним, и могучие сосны, – все создано одним художником. Мила – воплощение русской северной силы: она терпелива, молчалива, вынослива, спокойна и вместе с тем восприимчива к чужому.
Может, поэтому где-то в сенях пикнула кнопка на переносной колонке, и по вековому дому разнеслась грузинская песня «Ра́нина». Нежный мужской хор отчего-то щемяще точно отправился по огромному поморскому срубу-крепости, срубу-твердыне, как бы исследуя его; добрался и до меня, разглядывающего крытый двухэтажный двор с сеновалом, хлевом и задними воротами.
Я курил и дивился прочности ушедшего быта. В здании поражало все: фундамент основательной печи, расположенной на втором этаже; подклеть с помещениями под погреб и склады; ни на пядь не покосившаяся за сто с лишним лет наружная, идущая вдоль стены лестница на второй, жилой этаж; искусные резные «полотенца» на коньке и резные же наличники. Все это, сделанное старательно, подогнанное, прилаженное, обтесанное, было создано для жизни и теперь, без человека, отчуждалось от собственной сути. Но, кажется, войди кто сюда, чтоб остаться надолго, и все будет готово, только распорядись правильно да живи.
Мила вошла во двор, обняла меня – сзади, плотно прижимаясь, сцепив руки у меня на груди – как я люблю, и я обычно даже не поворачиваюсь к ней лицом, когда она входит, чтоб она обняла именно так.
– На кладбище надо, – отнявшись от меня, Мила принялась ходить по настилу. – Веник не видел?
Веник нужен был, чтобы смести с надгробий сосновые иголки. Мила прибралась на одной могиле, на второй, на третьей, пока я бродил по без видимого порядка расположенным захоронениям в бору и с удивлением подмечал, что, верно, каждый пятый, лежащий тут, – родственник Милы, то есть Пинегин. Ушли мы нескоро, потому что Мила успокоилась, только когда вычистила полкладбища: у Пинегиных имелись многочисленные родственники.
С холма открывался широкий вид на пойму реки с лугами по обе стороны, на песчаные отмели по краям ее и на монастырь, стоящий на высоком берегу. Пока Мила шуршала веником, я курил и смотрел на лодку с монахами, пересекавшую реку, и думал об истории, которую рассказала мне Мила по пути сюда.
