Навстречу идет лодка – один монах сидит на двух веслах, уверенно, без размаха, сноровисто, гребет спиной ко мне. Надо дать в сторону, чтобы монах не увидел моей бледной задницы. Да и задницу надо опустить, чтоб не была видна, а то эта подлая часть как будто всплывает. Пытаюсь плыть с опущенной, и – видимо, от такого кособокого плавания – у меня сводит икру. Вроде бы и можно плыть на одних руках, и так учили, но становится страшно; пытаюсь подтянуть носок на себя – не тянется. Нога как обесточена, хотя свело только икру. Вторая сразу становится бессмысленной, хотя это не должно быть так, но мозг отказывается нормально ею управлять, как будто ее не с чем синхронизировать, а только это мозгу и надо. Лодка монаха тем временем подходит ближе.
– Э-э-э-эй! – обращаю на себя внимание и направляюсь к нему, как будто ползу по воде, несуразно, цепляюсь за лодку. – Довезете до берега? Ногу свело.
Монах, подняв весла, смотрит на меня и на сверкающую, должно быть, как луна, всплывшую жопу.
– Залезай.
– Я… голый.
– Да что мне?
И вот я сижу на носу лодки, к монаху спиной, тяну носок руками, икра отщелкивает в обычное положение. А на берегу курит одетая уже Мила, и огонек видно издалека, как настоящей темной ночью. К Миле подходят несколько монахов – верно, лодка шла забрать братию в монастырь.
– Почему считалось, что смерть от грозы – для нечистых? – спрашиваю у монаха.
– Считали, что покойники, кто пьяница, утопленник, кто от молнии убитые, кто сам на себя руки наложил, бродят по земле и места найти себе не могут, других в могилу тащат. Да это все не то, это все дикое. Наоборот же. Господь-то спорил с дьяволом. Говорил, что всюду его найдет и громом поразит – тот отвечал: «А я в камень». – «И камень расшибу». – «А я в раба». – «И раба не пощажу, но за то возьму его в царствие небесное».
– А кто утонул? Или убили?
– Попустил, значит, Господь. Да все одно – зла в том нет. Лодку одержи.
Неловко вылезать нагишом, чтобы одержать лодку на пристани, одной рукой прикрывая срамной уд, другой взяв цепочку – носовой конец лодки, ногой мягко отталкивая ее. Но монахи на то и монахи, чтоб не заметить очевидной дури в такой сцене. Старший из них, с длинной бородой, важный и размеренный в каждом движении, кивает гребцу на меня.
– С вашего берега? – любопытствует.
– Нет. Силенок ему не хватило, – улыбаясь, отвечает тот.
Иду к Миле, которая, ровно монах, без оценки смотрит на происходящее.
– Пропасть. Внутри меня пропасть, – говорю и обнимаю ее крепко-крепко.
– Оденься, соседка уже доить встала, – через минуту объятий просит Мила.
Мы будем говорить не о ее детстве. А о моем нутре. Она спросит:
– А что ты сам для себя хочешь? Только без глупостей.
– Хочу, чтобы это был «он», какой-то он, смотреть за ним со стороны. Не я, а «он». Потому что наблюдать за всем этим весело, а жить все это стыдно.
– Так это «он» будет со мной?
– Михаил Валерьевич, я понимаю, что результаты вашей деятельности оценить непросто. У вас нет четких KPI… – Матвей Лукич, кажется, не оценил презентацию, где описывались все мои успехи.
– Матвей Лукич, позвольте не согласиться. Мы проводили социологию дважды – когда я приступил и сейчас. Можно я вам результаты покажу?
Я подготовился, я знал, что надо будет сделать еще один шаг, добить, потому успел пригнать социологов в поселок для повторных опросов. Они даже сумели провести качественное исследование – это интервью у лидеров мнений заинтересованных сторон. Но качественная социология никому не интересна, хотя она и порождает решения; всем интересны лишь циферки процентов. Их-то я и представил в первую голову. Выходило, что в апреле за закрытие завода выступали 35 % жителей, но к июню ситуация изменилась – и за закрытие выступали лишь 23 %.
– Вот эти двенадцать процентов, Матвей Лукич, и есть моя работа.
– Михаил Валерьевич, что такое двенадцать процентов? Это только треть недовольных.
– Главное, что именно эта треть – самая активная.
Матвей Лукич вынул из аккуратной папки листочек. Это была очередная жалоба в прокуратуру – за подписью Олега Кудымова, капитана волейбольной команды, и Василия Дозморова, одного из муниципальных депутатов.
– Михаил Валерьевич, я вижу, что вы об этом документе ни сном ни духом. Даю вам последний шанс. Еще одна такая бумажка – и ваш контракт завершится досрочно.
Я пришел к Вилесову и сунул ему жалобу.
– Игорь Дмитрич, ты об этом что-нибудь знаешь?
Вилесов вскинул брови.
– Так мы ж им помогли…
– А похуй им, видать.
Прокурорские опять разговаривать отказались; хотя предыдущая жалоба, где из-за завода скисало молоко и плодились муравьи, была ими завернута после визита на завод, где они не нашли причин размножения муравьев и скисания молока, новая кляуза, где говорилось о не менее идиотичном вывозе загрязненной воды или, может, даже сливе ее в почву (податели сами разобраться не могли), опять была принята к рассмотрению. Нас ждал очередной визит прокуратуры.
