По окончанию встречи бывшая журналистка долго думала. Бродила по центру города, всматривалась в лица горожан, искала ответы.
Врал ли ей Аршинов? Стоит или нет, ему безоговорочно доверять? Использует ли он ее неприязнь к вампирам в своих тайных целях?.. Да, все это и многое другое нельзя исключать. Но правда была в том, что у Проскуриной не просто чесались руки, зудели! Вновь взяться за перо. Не молчать! Не стоять в стороне. Действовать! Вернуть себе прежнее место в родном городе. Уважение родителей и расположение горожан. Как же она этого хотела!.. Впрочем, еще больше она хотела узнать правду об истинных целях вампиров.
Да, что не говори, риск того стоил. Даже если Аршинов лишь претворял в жизнь очередной план и потому использовал ее, причины враждовать с ним она больше не видела. Министр крутился как веретено в руках неустанной труженицы — это видно по морщинам и серому лицу, чтобы по своему, интригами, спасти свой мир.
Почему-то Проскурина ему верила. И былые обиды уже не имели столь большого значения. Все растворялось. Пережитое теперь виделось в ином ключе. Пока она поддавалась своим обидам, ведомая лишь гордыней, Аршинов проявлял истинные мудрость и силу духа. Он завоевал доверие врага, чтобы не проиграть эту войну. Чтобы спасти целое человечество. Как бы пафосно это не звучало, но подобное заслуживало уважение.
Калина мгновенно включилась в работу. Взяла ночной отгул в баре и до утра просидела над первой статьей. «Из-под пера вышло» два разгромных материала, но это было совсем не то, что требовалось для начала. Так и не закончив начатое, она легла спать.
Пока Аршинов не предложил ей работы в министерстве, Калина планировала продолжать помогать Даниле. И на следующий день она вновь вышла на работу в бар.
Протирала столы, убирая за посетителями игнорируя их самих. Очередные товарищи из любопытствующих, что пришли по большей части, что бы поглазеть на нее. Но среди них был один мужчина, который решительно выделялся на общем фоне. Он не был похож на того, кто просиживает в барах дни напролет. Простой рабочий парень с мозолистыми руками. Таких много на улице, пройдешь — не заметишь, но его глаза, выражение лица, когда он взглянул на «ту самую» подружку вампира, зацепили многим больше чем обычные каждодневные оскорбительные комментарии. Не было ненависти, не было презрения, только непонимание. Крайнее непонимание. Он осмотрел Проскурину с ног до головы и неожиданно взглянул в глаза. Словно давил какой-то мыслью, и Калина не выдержала первой, отвела усталые зеленые. И даже ушла пристыженной. Первый раз на нее смотрели так, что она даже пояснить не могла, что именно видела в чужих глазах.
Но чуть позже, когда женщина вернулась убирать пустую посуду со столов, мужчина не оглянувшись, спросил:
— Неужели ты больше не нашла кому себя подарить?
— Прошу прощение? Вы это мне? — оглянувшись, спросила она с вызовом. Проскурина уже вдоволь наслушалась оскорблений, легко могла осадить обидчика или проигнорировать. Но сейчас отчего-то ответила.
— Тебе, — кивнув не глядя, ответил работяга. — Ты же та самая женщина…
Он не сказал ей «шлюха» как другие, да и в голосе не было презрения, но его интонации больно укололи душу.
— Видел тебя по телевизору.
— И пришел своими глазами посмотреть на «уродца»?
— Посмотреть.
— И поплевать, должно быть?
— Нет. Мне жаль тебя. Я знаю, что случится вскоре. Просто не понимаю…
— Чего конкретно? — с вызовом, как всегда обороняясь, спросила она.
