— Тони, — окликнул преподобный Джимми Уэйн Саттер, — поторапливайся. Мы возвращаемся в особняк и начинаем Игру.
Хэрод кивнул, бросил последний взгляд на человека за решеткой и пошел прочь, напряженно вглядываясь в лица и пытаясь отыскать достаточно молодую и сильную женщину, которой он мог бы легко овладеть, для своих ночных развлечений.
Мелани
Вилли жив!
Глядя глазами мисс Сьюэлл сквозь прутья решетки, я сразу же узнала его, несмотря на то что неяркая лампочка позади создавала вокруг его седых прядей некий ореол, оставляя лицо в тени.
Значит, Вилли жив. Хотя бы в этом Нина не солгала мне. Я уже ничего не понимала: мы с Ниной приносили на алтарь этого кровавого пира свои жертвы, а Вилли, жизнь которого, как утверждала Нина, находилась под угрозой, смеялся и спокойно разгуливал среди своих номинальных врагов.
За полгода Вилли почти не изменился, разве что злоупотребления излишествами наложили на него свою печать. Когда он подошел ближе и лицо его отчетливо проступило на фоне глубокого мрака коридора, я заставила мисс Сьюэлл отвернуться и вжаться в глубь камеры, хотя это просто глупо. Он обратился по-немецки к мужчине, которого Нинина негритянка называла Сол, и пригласил его в ад. Мужчина послал Вилли к черту, тот расхохотался и повернулся к своему более молодому спутнику с глазами рептилии. Затем к ним подошел очень приятный джентльмен. Вилли назвал его К. Арнольд, и я поняла, что это и есть тот самый легендарный мистер Барент, сведения о котором мисс Сьюэлл нашла в библиотеке. Даже при грубом освещении этого убогого тоннеля я сразу определила: Барент — утонченный человек благородного происхождения. Он говорил с кембриджским акцентом, как и мой возлюбленный Чарлз, его темный блейзер был скроен идеально, и если верить изысканиям мисс Сьюэлл, он являлся одним из богатейших людей в мире. Я решила, что он — именно тот самый человек, который сможет оценить мою зрелость и изысканное воспитание и в целом будет способен понять меня. Я заставила мисс Сьюэлл подойти ближе к решетке и кокетливо прикрыть ресницами глаза. Однако на мистера Барента, похоже, это не произвело впечатления. Он двинулся дальше, не дожидаясь Вилли и его молодого друга.
— Что там происходит? — осведомилась Нинина негритянка, называвшая себя Натали.
— Посмотри сама, — раздраженно бросил Джастин.
— Я не могу сейчас, — ответила цветная девица. — Как я уже объясняла, на таком расстоянии контакт все время нарушается. — Глаза девицы сверкали в пламени свечи. Я не могла различить васильковой голубизны Нининых глаз в ее грязно-коричневых радужных оболочках.
— Тогда как же ты можешь осуществлять контроль, моя дорогая? — спросила я, стараясь придать голосу Джастина надлежащую нежность.
— С помощью предшествующей обработки, — ответила Нинина пешка. — Так что происходит? Я вздохнула.
— Мы все еще находимся в маленьких камерах, только что здесь был Вилли...
— Вилли! — вскричала девица.
— А что ты так удивляешься, Нина? Ты же сама мне сказала, что Вилли было приказано туда явиться. Значит, ты лгала, когда говорила, что поддерживаешь с ним связь?
— Конечно же, нет. — Девица быстро и уверенно вернула себе самообладание, и это вновь напомнило мне Нину. — Но мы уже некоторое время не виделись. Он хорошо выглядит?
— Нет, — отрезала я. Потом, подумав, решила испытать ее:
— Там был мистер Барент.
— Да?
— У него очень... впечатляющая внешность.
— Да, действительно.
Не нотка ли игривости послышалась мне?
— Теперь понимаю, как ему удалось уговорить тебя, чтобы ты предала меня, Нина. Ты... спала с ним? — Я терпеть не могла эту пошлую формулировку, но ничего менее грубого в голову не приходило.
Негритянка ответила мне лишь многозначительным взглядом, и я в сотый раз обругала про себя Нину за то, что она подсунула мне эту... рабыню... вместо человека, с которым я могла бы обращаться как с равным. Даже ненавистная мисс Баррет Крамер была бы лучше в качестве посредника.
Некоторое время мы молчали — негритянка погрузилась в грезы, которыми Нина заполнила ей голову. Мое внимание было рассредоточено между членами «семьи», узким кругом впечатлений мисс Сьюэлл, ограничивающихся холодом камня и пустым коридором, тщательным наблюдением Джастина за Нининой пешкой и, наконец, наилегчайшим прикосновением к сознанию нашего нового друга в океане. Последнее было осуществить особенно сложно — не столько из-за расстояния (после болезни расстояние перестало представлять для меня препятствие), сколько из-за того, что эта связь должна была оставаться еле ощутимой и полностью незаметной, до тех пор пока Нина не изменит своих намерений.
