Он смотрел на догорающий костер, на звезды над головой, вслушивался в шум реки. Ему казалось, что он — часть огромного космического тела природы. Такая же равноправная часть, как и весь остальной мир. Причем весь остальной мир чувствовался ему телом Бога, одной третью которого было все живое, а двумя третями было это бескрайнее ночное небо.
У этого Бога была тысяча глаз, которые звездами смотрели на него сверху. У него была тысяча тысяч рук — ветвей, окружавших стойбище разбойников. И тысяча ног, к одной из которых он был накрепко привязан. И вот в этом космическом организме Святоша занимал ма-а-а-аленькую такую клеточку. Как мозаики, которые собирают из цветных камушков. У каждого камушка своя форма, его нельзя заменить. Все они очень похожи, но ни один из них нельзя поставить на чужое место. Вот так же и люди: они словно части общего космического целого. Они настолько своеобразны потому, что у каждого своя собственная цельная форма. Ненарушенная, неразрушенная, цельная, укрепленная.
Выделить из этого космического тела Бога какую-то часть — это и значит «дать жизнь». И уж коли ты получил жизнь, ты должен защищать свои границы. В этом едином космическом теле Бога тот свет и этот свет были тесно переплетены. Край дороги, край леса, край реки — все это открытое пространство, которое, как граница, могло быть нарушено. «Тот свет» был везде: в печную трубу могла залететь нечистая сила, могла она также залететь в окно или в дверь. Везде, где есть граница, она могла быть нарушена. Границу нужно было защищать оберегами, амулетами и талисманами. Над дверью — рисовать крест. Ворот рубахи тоже защищал крест. Теперь же у Святоши отняли его оберег.
А если граница нарушалась и человек утрачивал какую-то свою часть, то он превращался в другое тело и в другого человека. Если человек потеряет слух — это уже другой человек. Если он потеряет зрение — это уже другая личность. Даже палец, пусть мизинчик на ноге потеряет — все, это уже другой человек. Оборотни меняют свои телесные формы. Чтобы не стать оборотнем, надо было защищать свое тело. Глаза, уши, ноздри, волосы… И ногти. Душа человека, покидая тело, вылетает из-под ногтей. А Святоше хотели отрезать палец. Как же душа потом будет вылетать, когда одного ногтя не станет? Кусочек души останется в теле и обратится в нечистый дух…
Таким было понимание жизни и окружающего мира у пятнадцатилетнего княжича Святоши, сына князя смоленского. Всю ночь он не спал и пытался растянуть веревку, распутать ее пальцами, растеребить беспрестанным дерганием, перетереть о кору дерева. Иногда сознание покидало его, но как только он приходил в себя, то снова и снова пытался освободиться от своих пут. Чтобы рукам было как можно свободнее, он сгибал шею, свесив волосы на лицо, но так было трудно дышать, как Христу на кресте.
Когда уже забрезжил рассвет, Святоша выпрямился и вздрогнул: перед ним стояла девочка-рабыня с ножом. Она увидела перекошенный от страха рот пленника и посмотрела на свой клинок. Девочка согнулась под ветки березы и обошла дерево — туда, где были его пальцы. Княжич приготовился к боли и даже немного обмочился, впрочем, он был слишком долго привязан к этому проклятому дереву.
Рабыня долго хлопотала над его скрюченными пальцами, отрок сжал их в кулаки и стиснул зубы. Наконец его путы ослабли и спали с запястий. Святоша обнял сам себя, суставы его плеч ныли от боли. Девочка встала перед ним и приложила грязный палец к распухшим губам:
— Ш-ш-ш-ш-ш…
Святоша поднялся на непослушные, затекшие от многочасового сидения ноги и пошел за девочкой. Она выводила его из стойбища. Уже когда они почти покинули условную границу бивуака, княжич наступил на сухую ветку, и она сломалась, как ему показалось, с таким треском, что услышать этот звук можно было даже в Новгороде.
В Новгороде не услышали, но «медведю», тому самому, что тащил княжича на веревке по лесу, этого хватило, чтобы проснуться и высунуться из палатки.
— Стойте! — крикнул он детям.
Княжич и рабыня, уже не беспокоясь о соблюдении тишины, помчались в чащу.
— Они убегают!!! — заорал «медведь», выскочил из палатки и бросился за ними, держа под мышкой топор и на ходу подпоясывая портки.
Все разбойники, кто проснулся и был готов быстро двигаться, повыскакивали из своих тентов и тоже побежали за «медведем». Святоша запинался, как пьяный. Затекшие ноги все еще плохо слушались, суставы нестерпимо болели, а его спутница была просто босой девчушкой. Далеко им было не убежать, поэтому они спрятались в корнях дерева, вывороченного когда-то бурей.
Разбойники протопали мимо. Девочка закрыла лицо ладошками. Дети так прячутся: если они никого не видят, значит, никто не видит и их. Пятнадцатилетний княжич тоже инстинктивно зажмурил глаза, когда кто-то пробежал прямо в шаге от него. Повезло! Еще было не совсем светло, да и разбойники были спросонья. Бежать-то они бежали, а куда бегут, зачем вообще все это надо — еще до конца не соображали.
