«Я думаю, наша судьба сложилась более чем удачно, – написал староста Кеплерграда другим группам космических кочевников, – я бы даже сказал: удачнее, чем у вас, дорогие товарищи. Нет, я вовсе не желаю хвастаться. Просто, ознакомившись с вашими неутешительными сообщениями о тяжелых условиях и всяческих трудностях, я склоняюсь к тому, что нам в этом отношении повезло больше всех. Климат у нас почти земной. Весна сменяется летом, осенью и зимой. Крупных хищников не водится, разумной жизни нет. Природа прекрасна. Кажется, будто вся планета – сплошное зелёное поле. По самым приблизительным подсчётам наших ботаников на Кеплере существует три миллиона видов растений. Почти в десять раз больше, чем на Земле! Такое разнообразие возможно только при очень высоком плодородии почв, и я предвещаю скорый и стремительный подъём сельского хозяйства».
Но подъёма не случилось. По какой-то причине земные семена не приживались в местном грунте, и кеплерградовцам пришлось забыть про сельское хозяйство и откатиться в своём развитии назад, до примитивного собирательства. Тут и пригодились знания и умения агрономов.
Всю территорию Кеплерграда поделили на сектора A, B, C, D, E, F и G, за каждым из которых закрепили по агроному с несколькими лаборантами. Агроном должен был тщательно изучать флору своего сектора и выделять из неё полезные для человека виды. Естественно, в первую очередь искали растения, пригодные в пищу.
Пшеницын хорошо помнил первые два года работы. Адской, сумасшедшей работы. По четырнадцать-шестнадцать часов на ногах ежедневно, без выходных, в тесной палатке под открытым небом (здания с его кабинетом ещё и в помине не было). Микроскоп балансировал на коленках; с маленького стола валились препараты; всё, что не помещалось на стол, стояло просто на земле, и его пинали, толкали, топтали бегавшие туда-сюда лаборанты-собиратели. Их тогда было в десятки раз больше, чем сейчас. Простые люди, сограждане, бывшие на Земле учителями, поварами, портными и воспитателями за неимением на Кеплере22В школ, столовых, ателье и детских садов, переключались на продовольственную проблему, добровольно становились помощниками агрономов и тащили Пшеницыну целые стога травы.
– Александр Иванович, ну, пожалуйста, родненький, ну, погляди! Может, эти съедобные? – они совали неумело, наскоро обрезанные или просто варварски выдернутые с корнем растения.
Пшеницын отмахивался:
– Да как вы не поймете – несъедобны они! Разве вы не видите? Они те же самые, что вы приносили неделю назад.
– Ну, посмотри, пожалуйста, ещё раз! Вдруг это другие! Запасы еды, которые мы привезли с Земли, уже кончаются!
– Я знаю, знаю! Но то, что вы принесли, проверять не стану!
– Пожалуйста! Ради бога!
Напряженная работа длилась почти восемь месяцев, а результатов так и не было. Среди народа начало копиться отчаяние, которое могло перерасти в массовую истерию, если бы агроном сектора D, Алевтина Геннадьевна, приятельница Пшеницына, – бойкая круглая женщина в больших круглых очках, – утром двадцать третьего апреля не объявила:
– Пригодное в пищу растение найдено!
Кеплерград оглушил счастливый возглас.
Оказалось, съедобные виды прорастают преимущественно в оврагах и впадинах. Однажды лаборанты спускались в одну их них, но увидев, как там холодно, сыро и темно, сказали:
– Нет, тут точно не растёт ничего путного. Вон, какая зелень неказистая, – и с тех пор избегали низменных мест, руководствуясь идеей «чем светлее – тем красивее, чем красивее – тем полезнее». Выходит, напрасно. Почему природа распорядилась подобным образом, наука не знала, но люди осознали свою ошибку – и словно дамбу прорвало.
Вслед за первым растением нашли второе, третье… пятое, десятое… К концу второго года список съедобных видов разросся до тридцати пунктов.
Первым зданием, которое построили на Кеплере 22В, стал Кеплерградский Пищекомбинат, где из растений стали придумывать из изготавливать различные продукты. Народ вздохнул с облегчением: голодная смерть ему больше не грозила. Люди отвлеклись от сумасшедшего срывания всего зелёного, что попадалось под руку, и занялись возведением столовых, ателье и детских садов.
Давление на агрономов ослабло, их жизнь потекла спокойнее. В каждом секторе для них выстроили по двухэтажной станции с круглой крышей.
В следующие три года перечень съедобных растений довели до сорока четырёх видов, ещё два года спустя – до семидесяти двух. Затем темпы прироста пошли на спад, а на десятом году вообще наступило затишье. О своём секторе Пшеницын мог бы сказать, что в нём практически не осталось неизученных растений, и находка его внуков считалась исключением из правил.
– Молодцы, ребята! Где же вы его откопали?
– Случайно нашли, – ответил Яна. – очень далеко отсюда. Долго шли – замерзли, как собаки!
– Так чего же мы стоим, носы морозим? Пойдемте, скорее, внутрь!
Пшеницын с внучатами вернулся в кабинет. Ремонтники развезли работу на всю комнату. Яблоку негде упасть. Увидев мастеров, Ян воскликнул:
– Они ещё не закончили?
– Хорошо, из-за лязга и стука инструментов его не услышали.
