– … Ну и ладно. Его дело – ему виднее. Тем более, мужик он у тебя здоровый – вон кабан какой… По почкам, сказал, почти не били. Кости все целы, главное. Локтевой сустав немного… Но мы справились сами.
Во время осмотра дед действительно как-то резко дернул и слегка повернул левую, сильно ободранную, с синяками и подтеками, руку «мужика» – тот коротко хрипнул и покрылся зеленоватой бледностью.
– … Все поправимо, если будешь действовать строго по моей схеме. Готова?
Дед серьезно взглянул на размазанную Маню – у той никак не получалось «собраться».
– Готова, спрашиваю? Тут надо не только писать, но главное – понимать, что делаешь. Если твой Алексей тебе дорог, дочка. Ну?
– Готова, – выдохнула Маня.
– Слушай меня внимательно. Пиши. Сходишь на станцию, в аптеку, и купишь…
Схватив укатившуюся на край стола ручку, Маня начала записывать.
…
– Все, дочка. Я пошел. – Веркин дед встал. – Счастливо оставаться. Если что – обращайся к Верке. Она тут все знает – мы же родом отсюда, и будет здесь до родов, в Москву не поедет. А Толик – он туда-сюда мотается, то в Москве, то здесь. Имей ввиду.
– Постой, отец, – неожиданно раздался хрип с железной кровати. – Подойди…
Дед подошел к «больному».
– Ты в корень зришь, отец, все правильно ухватил, – превозмогая боль, сквозь зубы сипел «мужик».
– Я пожилой человек, сынок… Старик. Да-а-авно не ребенок – мне объяснять не нужно. К тому же врач, военный хирург как-никак.
– Ты ничего не видел, отец, и никого… Короче, ты меня понял, отец… идет?
Дед хмыкнул.
– Идет, идет… Не волнуйся. Сказал же – я не ребенок. Мог бы и не просить, – усмехнулся дед и направился к двери. – Ничего, оклемаешься… Ты мужичок по всему крепкий. Ну, а дальше – смотри сам, сынок. Счастливо, ребята.
И дед ушел.
А «ребята» остались.
Так. Надо успокоиться.
Покосившись на бумажки с записями, Маня встала из-за стола.
… Все обдумать. И
Взглянув в сторону мужика – тот лежал неподвижно – Маня устроилась перед Notebookом и пошла гулять по интернету.
Во-первых, это отвлекает. И… так проще думать.
Посмотрела почту. Ничего.
Вот и славно.
Так. Что мы имеем?
… Зачем я в это ввязалась?!
Не знаю.
Вернее, это получилось… само собой.
Я не могла его оставить лежать там – в этот перелесок редко кто ходит. «Мужик» не мог шевелиться, и за ночь его бы зажрали комары и мошка – это точно.
Он не пьянь, не бомж, а… непонятно кто.
Избитый… кем-то, кого очень боится.
На помощь никого звать не хотел и ей не разрешил. Сказал – ищут, узнают – добьют.
Значит она, Маня, просто чисто по-человечески, его пожалела и… временно приютила.
Просто сделала доброе дело незнакомому человеку. Такое и в современной жизни бывает… ну, или должно бывать. Хотя бы иногда.
И что? Ничего уж такого в этом нет… ненормального.
… Вот даже собак бездомных, подбитых и больных, бодрилась и успокаивала себя Маня, сейчас подбирают, лечат и раздают в хорошие руки. Вся Москва в подобных объявлениях, Маня уже с этим сталкивалась, энтузиастов полно – и они неплохо наладили дело. Кстати, Таня, Манина подруга, взяла по такому объявлению очень славную беспородную собачку с подбитой лапкой – Фросю.
Маня сама в детстве упорно подбирала собак, особенно больных и особенно зимой, замерзающих на лютом морозе, и приводили или приносила их домой. Но мама не разрешала. А Маня рыдала…
Впрочем, об этом лучше всего сейчас не вспоминать и… не думать.
У мамы, слава Богу, все хорошо в настоящий момент – вернее, уже давно. Она 10 лет назад вышла, наконец, замуж – за немолодого поляка, и живет с ним недалеко от Варшавы в маленьком местечке, родила напоследок еще двух детей. И… обрела свое счастье, одним словом.
Вот только к Мане окончательно потеряла интерес с тех пор, как вышла замуж и уехала… в другую жизнь. Как будто вычеркнула.
Отмотала «назад» и стерла.
Брата и сестру Маня никогда живьем не видела – только на фото. Года три назад Маня вдруг получила конверт с семейной фотографией на фоне сельского домика, на обратной стороне была надпись: «Это мы». И все. Ни привета, «ни здравствуй, дочка!», ни «как поживаешь?», ни даже подписи «мама», никакой приписки или письма в конверте, ни звонка ни до, ни после – ничего, кроме лаконичного «Это мы».
Ну и ладно. Маня не обижалась – давно привыкла.
Так, так так.
Пусть там, в своей Польше, живет да радуется, своей новой жизнью.
Прежняя жизнь, для мамы – что-то безрадостное, унылое и неприятное, болезненное.
Потому-то и стерла… все.
И Маню – заодно.
Маня включила какой-то сериал.
… Так. Вернемся к нашим баранам.
Ничего страшного не происходит… вроде. Просто завтра я схожу на станцию, в аптеку, и…
… Ой, таблетку забыла выпить!..
И ржавая проволока опять повернулась и острым концом продрала Маню где-то за грудиной, сжала за горло и вонзилась в правый висок.
Это было как внезапный разряд тока –
Маня кинулась за спасительной капсулой – единственно возможный вариант, чтобы жить, вернее, хоть как-то существовать.
