– Клянусь, подписчиков тысяча двести. Я сказал «две тысячи», – заметил толстяк вполголоса, – ради тех вот поставщиков бумаги и типографов. Я думал, что у тебя больше такта, Блонде! – добавил он громко.
– Принимаете пайщиков? – спросил Фино.
– Смотря по обстоятельствам, – сказал Дориа. – Желаешь одну треть за сорок тысяч франков?
– Согласен, если вы пригласите сотрудниками Эмиля Блонде, здесь присутствующего, Клода Виньона, Скриба, Теодора Леклера, Фелисьена Верну, Жэ, Жуи, Лусто…
– Отчего не Люсьена де Рюбампре? – отважно сказал провинциальный поэт, прерывая Фино.
– …и Натана, – сказал Фино в заключение.
– А отчего не первого встречного? – сказал книгопродавец, нахмурив брови и оборачиваясь в сторону автора «Маргариток». – С кем имею честь?.. – сказал он, нагло глядя на Люсьена.
– Минуту внимания, Дориа, – отвечал Лусто. – Это мой знакомый. Покамест Фино будет обдумывать ваше предложение, выслушайте меня.
Люсьен почувствовал, как от холодного пота увлажнилась рубашка на его спине под жестким и злым взглядом этого грозного падишаха книжного дела, обращавшегося к Фино на «ты», тогда как Фино говорил ему «вы», называвшего «голубчиком» опасного Блонде и милостиво протянувшего руку Натану в знак дружественного отношения к нему.
– Полно, мой милый! – вскричал Дориа. – Ведь ты знаешь, что у меня тысяча сто рукописей! Да, сударь, мне представлено тысяча сто рукописей! Спросите у Габюссона, – кричал он. – Скоро понадобится особый штат для заведывания складом рукописей, комиссия для их просмотра, заседания, дабы путем голосования определять их достоинства, жетоны для оплаты присутствующих членов и непременный секретарь для представления им отчетов. То будет филиал Французской академии, и академики Деревянных галерей будут получать больше, нежели институтские.
– Это мысль, – сказал Блонде.
– Дурная мысль, – продолжал Дориа. – Не мое дело разбирать плоды кропотливого сочинительства тех из вас, которые бросаются в литературу, отчаявшись стать капиталистами, сапожниками, капралами, лакеями, чиновниками, судебными приставами! Доступ сюда открыт лишь людям с именем! Прославьтесь, и вы найдете здесь золотое руно. За два года я создал трех знаменитостей, и все трое неблагодарны! Натан требует шесть тысяч франков за второе издание своей книги, между тем я выбросил три тысячи франков за статьи о ней, а сам не заработал и тысячи. За две статьи Блонде я заплатил тысячу франков и на обед истратил пятьсот.
– Но если все издатели станут рассуждать, как вы, сударь, как же тогда напечатать первую книгу? – спросил Люсьен, в глазах которого Блонде страшно упал, когда он узнал, сколько заплатил Дориа за статьи в «Деба».
– Это меня не касается, – сказал Дориа, бросив убийственный взгляд на прекрасного Люсьена, мило ему улыбавшегося, – я не желаю печатать книги, которые при риске в две тысячи франков дают две тысячи прибыли; я спекулирую на литературе: я печатаю сорок томов в десяти тысячах экземпляров, как Панкук и Бодуэн. Благодаря моему влиянию и статьям друзей я делаю дело в сто тысяч экю и не стану продвигать том в две тысячи франков. Я не желаю тратить на это силы. Выдвинуть новое имя автора и книгу труднее, нежели обеспечить успех таким сочинениям, как «Иностранный театр», «Победы и завоевания» или «Мемуары о революции», а они принесут целое состояние. Я отнюдь не намерен служить подножкой для будущих знаменитостей, я желаю зарабатывать деньги и снабжать ими прославленных людей. Рукопись, которую я покупаю за сто тысяч, обходится мне дешевле, чем рукопись неизвестного автора, за которую тот просит шестьсот франков. Если я не вполне меценат, все же я имею право на признательность со стороны литературы: я уже удвоил гонорар за рукописи. Я излагаю вам свои доводы, потому что вы друг Лусто, мой мальчик, – сказал Дориа, похлопав поэта по плечу с возмутительной фамильярностью. – Ежели бы я так разговаривал со всеми авторами, желающими, чтобы я издал их труды, пришлось бы закрыть лавочку, ибо я растрачивал бы время на приятные, но чересчур дорогие беседы. Я еще не так богат, чтобы выслушивать монологи любого честолюбца. Это допустимо в классических театральных трагедиях.
Роскошь одеяния грозного Дориа подкрепляла в глазах провинциального поэта эту речь, полную жестокой логики.
– Что там у него? – спросил Дориа у Лусто.
– Томик великолепных стихов.
Услышав это, Дориа оборотился к Габюссону движением, достойным Тальма.
– Габюссон, дружище! С нынешнего дня, если кто-либо явится с рукописью… Эй, вы! Послушайте-ка! – сказал он, обращаясь к трем продавцам, высунувшимся из-за кипы книг на гневный голос патрона, который разглядывал свои ногти и холеную руку. – Кто бы ни принес рукопись, спрашивайте – стихи это или проза. Если стихи, тотчас выпроваживайте. Стихи – смерть для книжного дела!
– Браво! Отлично сказано, Дориа! – вскричали журналисты.
