Наблюдая эту сцену, толстяк Матифа состроил грустную мину. Шестнадцатилетняя Флорина была худощава. Красота ее, как нераспустившийся цветок, сулила многое, она была во вкусе артистических натур, предпочитающих эскизы картинам. Обворожительная актриса с тонким личиком, столь ее отличающим, была в ту пору воплощением Гётевой Миньоны. Матифа, богатый москательщик с улицы Ломбар, полагал, что актриса маленького театра не будет для него разорительна, но за одиннадцать месяцев Флорина обошлась ему в шестьдесят тысяч франков. Ничто не показалось Люсьену столь несоответствующим месту, как этот благодушный почтенный негоциант, стоявший, точно бог Терминус, в углу гостиной в десять квадратных футов, оклеенной красивыми обоями, устланной ковром, уставленной шкафами, диваном, двумя креслами, с зеркалом и камином. Горничная оканчивала облачение актрисы в испанский наряд. Пьеса была имброльо, и Флорина исполняла роль графини.
– Эта девушка лет через пять будет лучшей актрисой в Париже, – сказал Натан Фелисьену.
– Так вот, мои душеньки, – сказала Флорина, оборачиваясь к трем журналистам, – позаботьтесь-ка обо мне завтра: прежде всего я заказала кареты на всю ночь, ведь я напою вас, как на масленице. Матифа достал та-акие вина… О!.. Вина, достойные Людовика XVIII! И пригласил повара прусского посла.
– Судя по обличью господина Матифа, можно ожидать грандиозного пира, – сказал Натан.
– О, о!.. ему известно, что он угощает самых опасных в Париже людей, – отвечала Флорина.
Матифа встревоженно посматривал на Люсьена: красота юноши возбуждала в нем ревность.
– А вот одного из вас я не знаю, – сказала Флорина, заметив Люсьена. – Кто вывез из Флоренции Аполлона Бельведерского? Нет, право, он мил, как картинка Жироде.
– Мадемуазель, – сказал Лусто. – Этот юноша – провинциальный поэт… Б-ба! Я забыл его представить вам. Как вы хороши нынче! Ну, можно ли тут помнить о какой-то вежливости и учтивости?..
– Разве он богат, что пишет стихи? – спросила Флорина.
– Беден, как Иов, – отвечал Люсьен.
– Соблазнительно! – сказала актриса.
В комнату вбежал дю Брюэль, автор пьесы, молодой человек в рединготе, маленький, юркий, с повадками чиновника и вместе с тем рантье и биржевого маклера.
– Флорина, милая, вы хорошо знаете роль, а? Не запамятуйте! Проведите второй акт тонко, с блеском! Фразу «Я не люблю вас!» скажите, как мы условились.
– Зачем вы играете роли, где встречаются подобные фразы? – сказал Матифа Флорине.
Замечание москательщика было встречено общим смехом.
– А вам какое дело? Я же не вам это говорю, глупое животное! – сказала она. – О! Своей глупостью он приносит мне счастье, – прибавила она, обращаясь к писателям. – Честное слово, я платила бы ему за каждую глупость, если бы не опасалась, что разорюсь.
– Да, но вы, репетируя роль, при этих словах смотрите на меня, и я боюсь, – отвечал москательщик.
– Хорошо, я буду смотреть на Лусто, – отвечала она.
В коридорах раздался звонок.
– Уходите прочь! – сказала Флорина. – Мне надо прочесть роль и постараться ее понять.
Люсьен и Лусто вышли последними. Лусто поцеловал Флорину в плечо, и Люсьен слышал, как актриса сказала:
– Сегодня невозможно. Старый дурачина сказал жене, что едет в деревню.
– Не правда ли, мила? – сказал Этьен Люсьену.
– Но, дорогой мой, этот Матифа!.. – вскричал Люсьен.
– Э, дитя мое, вы еще не знаете парижской жизни, – отвечал Лусто. – Приходится мириться! Ведь любят же замужних. Так и тут! Находишь оправдание.
Этьен и Люсьен вошли в литерную ложу бенуара: там уже были директор театра и Фино. В ложе напротив сидел Матифа со своим приятелем Камюзо, торговцем шелками, покровителем Корали, и его тестем, почтенным старичком. Буржуа протирали стекла биноклей, беспокойно поглядывая в партер, не в меру оживленный. В ложах была обычная для премьер публика: журналисты со своими возлюбленными, содержанки со своими любовниками, несколько старых театралов, лакомых до первых представлений, светские люди – любители волнений такого рода. В одной из литерных лож сидел со всей семьей начальник главного управления финансами, пристроивший дю Брюэля на жалованье по своему ведомству – чистейшая синекура для водевилиста. Люсьен, начиная с обеда, не переставал изумляться. Жизнь литератора, представшая перед ним в эти два месяца столь бедственной, столь обездоленной, столь страшной в комнате Лусто, столь униженной и вместе с тем столь наглой в Деревянных галереях, теперь развертывалась в необычном великолепии и в новом свете. Соединение возвышенного и низменного, сделки с совестью, порабощение и господство, измены и утехи, величие и падение ошеломляли его, как ошеломляет впечатлительного человека невиданное зрелище.
– Как вы полагаете, пьеса дю Брюэля будет делать сборы? – спросил Фино директора.
