– Кабы на твою долю выпало столько терзаний, сколько я их вытерпел, ты не сказал бы этого. И меня, видишь ли, все еще преследует несчастье, непоправимое в наше время: я сын шляпочника, поныне еще торгующего шляпами на улице Дюкок. Выдвинуть меня может только революция, а раз нет социального переворота, надо стать миллионером. Может, я ошибаюсь, но из этих двух возможностей революция, пожалуй, осуществимее. Носи я имя твоего друга, я был бы в отличном положении. Молчок! Идет директор… До свиданья, – сказал Фино. – Я еду в Оперу. Возможно, у меня завтра будет дуэль: я напечатаю за подписью Ф. сокрушительную статью против двух танцовщиц, у которых покровители – генералы. Я нападу, и жестоко нападу, на Оперу.
– А-а, вот как? – сказал директор.
– Да, каждый скаредничает, – отвечал Фино. – Тот отказывает в ложе, другой скупится взять полсотни абонементов. Я поставил Опере ультиматум: я теперь требую подписки на сто экземпляров и четыре ложи в месяц. Если они согласятся, у моей газеты будет тысяча подписчиков, из них двести – фиктивных. Я знаю средство добыть еще двести таких подписчиков, и к январю у нас будет тысяча двести…
– Вы нас окончательно разорите, – сказал директор.
– Вам нет причины жаловаться, у вас всего лишь десять абонементов. И я устроил вам две благожелательные статьи в «Конститюсьонель».
– О, я не жалуюсь! – вскричал директор.
– До завтрашнего вечера, Лусто! – продолжал Фино. – Ты дашь мне ответ во Французском театре, там завтра премьера; а так как у меня нет времени написать статью, возьми в редакции мою ложу. Я отдаю тебе предпочтение: ты трудился ради меня, я признателен. Фелисьен Верну предлагает редактировать газету безвозмездно в течение года и сверх того дает двадцать тысяч за треть паев; но я хочу быть полным хозяином. Прощай!
– Недаром его имя Фино[23], – сказал Люсьен, обращаясь к Лусто.
– О, этот висельник выйдет в люди! – отвечал Этьен, не заботясь, что его слова могут быть услышаны: делец в это время затворял за собою дверь ложи.
– Он?.. – сказал директор. – Он будет миллионером, он завоюет общее уважение и, может статься, приобретет друзей…
– Боже мой, какой вертеп! – сказал Люсьен. – И вы впутываете в это дело прелестную девушку, – сказал он, указывая на Флорину, бросавшую на них нежные взгляды.
– И она проведет его с успехом. Вы не знаете преданности и лукавства этих милых созданий, – отвечал Лусто.
– Они искупают все свои слабости, они заглаживают все свои проступки беззаветной любовью, когда им случится полюбить, – сказал директор. – Страсть актрисы тем более прекрасна, что она являет собою резкую противоположность со всем окружающим ее.
– Это все равно что найти в грязи алмаз, достойный украшать самую горделивую корону, – сказал Лусто.
– Но, – продолжал директор, – Корали сегодня в полном рассеянии. Ваш друг, сам о том не подозревая, пленил бедняжку, и она провалит пьесу: она опаздывает подавать реплики; вот уже два раза она не слышала суфлера. Сударь, прошу вас, пересядьте в уголок, – сказал он Люсьену. – Если Корали влюбилась, я скажу ей, что вы уехали.
– О нет! Напротив! – вскричал Лусто. – Скажите, что он ужинает с нами, что она вольна делать с ним, что пожелает, и она сыграет роль, как мадемуазель Марс.
Директор вышел.
– Друг мой! – сказал Люсьен Этьену. – Как вам не совестно выманивать через мадемуазель Флорину у этого москательщика тридцать тысяч за половину доли Фино? Она вся-то обошлась ему в эту сумму!
Лусто не дал Люсьену окончить нравоучение.
– Из каких вы стран, дитя мое? Ведь москательщик – не человек, это просто несгораемый шкаф, дарованный нам любовью.
– Но ваша совесть?
