– Неужто он и в нас потерял веру? – сказала г-жа Шардон.
– Несчастный прошел весь путь пешком, испытывая крайние лишения; он воротился в намерении вести самую скромную жизнь… искупить свою вину.
– Сударь, – сказала сестра, – несмотря на то что он причинил нам столько зла, мне дорог брат, как дороги останки любимого существа; и, однако ж, я люблю его крепче, нежели любят своих братьев многие сестры. Он довел нас до нищеты, но пускай возвращается, он разделит с нами последний кусок хлеба – словом, все то, что он нам оставил. Ах, если бы он не покинул нас, не погибли бы самые заветные наши сокровища!
– Как? – вскричала г-жа Шардон. – Он воротился в карете женщины, похитившей его у нас? Уехать вместе с госпожой де Баржетон в ее коляске, а воротиться на запятках!
– Чем могу я быть вам полезен в вашем тяжелом положении? – спросил добрый кюре, желая сказать что-нибудь на прощанье.
– Ах, сударь, – отвечала г-жа Шардон, – безденежье, говорят, болезнь не смертельная, но излечить от нее может только один врач: сам больной.
– Ежели вы имеете некоторое влияние на моего свекра, убедите его помочь сыну, и вы спасете всю нашу семью, – сказала г-жа Сешар.
– Он не доверяет вам и, как мне показалось, до крайности вооружен против вашего мужа, – сказал старик, который из недомолвок винокура понял, что дела Сешара – осиное гнездо, куда и носа совать не следует.
Выполнив поручение, священник пошел обедать к внучатому племяннику Постэлю, и тот рассеял последние остатки благожелательности старого дядюшки, выступив, как и весь Ангулем, в защиту старика Сешара.
– Против мотовства еще можно найти средства, – сказал в заключение мелочный Постэль, – но, связавшись с любителями делать опыты, разоришься в прах.
Любопытство марсакского кюре было вполне удовлетворено, а на нем только и зиждется участие к ближнему во французской провинции. Вечером он рассказал поэту о том, что происходит у Сешаров, представив свое путешествие как миссию, принятую им на себя из чистейшего милосердия.
– Вы ввели вашу сестру и зятя в долги, которые исчисляются не то в десять, не то в двенадцать тысяч франков, – сказал он в заключение. – Может быть, в Париже это и безделица, но никто в Ангулеме не ссудит их такими деньгами. В Ангулеме нет богачей. Когда вы мне говорили о ваших векселях, я полагал, что речь идет о сумме более скромной.
Поблагодарив священника за участие, поэт сказал ему:
– Слово прощения, которое вы принесли мне, для меня истинное сокровище.
