– В вашей власти сделать всех их счастливыми, и даже без урона для себя, – сказал священник, указывая на окна, где из-за занавесей виднелась красивая голова г-жи Сешар.
В эту минуту Ева укачивала плачущего младенца, напевая ему песенку.
– Неужто вы принесли весточку о моем сыне? – сказал папаша. – А еще того лучше, не денежки ли мне несете?
– Нет, – сказал господин Маррон, – я несу сестре весть о брате.
– О Люсьене?.. – вскричал Пти-Кло.
– Да. Бедный юноша пришел пешком из Парижа. Я видел его у Куртуа, он умирает от усталости, от голода… – отвечал священник. – Ах, он так глубоко несчастен!
Пти-Кло раскланялся со священником и, взяв под руку Куэнте-большого, громко сказал:
– Мы обедаем нынче у госпожи де Сенонш, надо поспеть переодеться! – И, отойдя на два шага, шепнул: – Коготок увяз, всей птичке пропасть! Давид в наших руках…
– Я вас сосватал, сосватайте и вы меня, – сказал Куэнте-большой с лицемерной улыбкой.
– Люсьен – мой товарищ по коллежу, мы с ним однокашники!.. В течение недели я у него кое-что разузнаю. Добейтесь церковного оглашения, я же ручаюсь, что упрячу Давида в тюрьму. А раз он будет заключен под стражу, моя миссия окончена.
– Ах! – проворковал Куэнте-большой. – Славное было бы дельце получить патент на наше имя!
Услыхав последнюю фразу, тощий стряпчий вздрогнул.
В это самое время к Еве входили ее свекор и аббат Маррон, который только что одним своим словом привел к развязке судебную драму.
– Послушайте-ка, госпожа Сешар, – сказал снохе старый Медведь, – что за истории рассказывает наш кюре о вашем братце!
– Ах! – воскликнула бедная Ева, пораженная в самое сердце. – Что же еще могло с ним случиться?!
В ее восклицании чувствовалось столько пережитого горя, столько опасений, что аббат Маррон поспешил сказать:
– Успокойтесь, сударыня, он жив!
– Сделайте одолжение, отец, – сказала Ева старому винокуру, – позовите матушку, пусть и она послушает, что господин кюре расскажет нам о Люсьене.
Старик пошел за г-жой Шардон и сказал ей:
– Вам-таки придется потолковать с аббатом Марроном; хотя он и священник, а человек неплохой. Обед, пожалуй, запоздает, я ворочусь через часок.
И старик, равнодушный ко всему, что не звенит и не сверкает, как золото, ушел, даже не подумав, какой удар ожидает эту старую женщину. Несчастье, тяготевшее над ее детьми, гибель надежд, возлагавшихся на Люсьена, неожиданная перемена в его характере, столь долго считавшемся стойким и благородным, – короче, все события, происшедшие за последние полтора года, состарили до неузнаваемости г-жу Шардон. Она была не только благородного происхождения, но у нее было благородное сердце, и она обожала своих детей. За последние шесть месяцев она перестрадала больше, чем за все время вдовства. Люсьен имел случай принять по указу короля имя де Рюбампре, вновь вызвать к жизни старинный род, восстановить титул и герб, стать знатным! А он упал в грязь! Мать судила Люсьена строже, нежели сестра, и с того дня, как ей стала известна история с векселями, она считала сына погибшим. Матери порой склонны к самообману, но они чересчур хорошо знают своих детей, которых вскормили, с которыми никогда не расставались, и поэтому г-жа Шардон, казалось, вполне разделявшая обольщения Евы насчет брата, прислушиваясь к спору, возникавшему иной раз между Давидом и его женой по поводу возможных успехов Люсьена в Париже, в душе трепетала за сына, страшась, что Давид окажется прав, ибо он говорил то же, что подсказывала ей ее материнская совесть. Она слишком хорошо знала впечатлительность дочери, чтобы делиться с ней своим горем, и была вынуждена молчаливо сносить его, на что способны только матери, воистину любящие своих детей. Ева со своей стороны с ужасом наблюдала, как губительно отражались на матери горестные переживания, как старилась она преждевременно, как иссякали ее силы с каждым днем. Итак, мать и дочь искали спасения в той благородной лжи, которая никого не обманывает. Для несчастной матери слова жестокого винокура были последней каплей, переполнившей чашу ее страданий; г-жа Шардон почувствовала, что удар нанесен в самое сердце.
И когда Ева сказала священнику: «Сударь, вот моя мать!», когда аббат взглянул на это лицо, изможденное, как у престарелой седовласой монахини, но умиротворенное тем выражением кротости и глубокого смирения, что свойственно религиозным женщинам, которые предают себя, как говорится, на волю Господню, ему вдруг открылась вся жизнь этих двух созданий! Священник не чувствовал более жалости к Люсьену, их палачу. Он содрогнулся, вообразив, какие муки перенесли его жертвы.
– Матушка, – сказала Ева, утирая глаза, – наш бедный Люсьен находится неподалеку от нас, в Марсаке.
– А почему не тут? – спросила г-жа Шардон.
Аббат Маррон изложил все, что ему рассказал Люсьен и о своих лишениях в пути, и о несчастьях последних его дней в Париже. Он обрисовал терзания поэта, которые тот испытывал, когда до него дошла весть о пагубных последствиях его легкомысленного поступка, и то, как он теперь волнуется, не зная, какой прием ожидает его в Ангулеме.
