Бывший дипломат рассматривал Пти-Кло, который со своей стороны украдкой поглядывал на прелестную питомицу. Что касается Зефирины, в присутствии которой ни Куэнте, ни Франсис ни разу не обмолвились о нем ни одним словом, то удивление ее было так велико, что вилка выпала у нее из рук. Мадемуазель де Ляэ, угрюмую девицу из породы сварливых, сложения мало изящного, тощую, с белесыми волосами, было крайне трудно выдать замуж, несмотря на ее аристократические замашки. Слова «родители неизвестны», стоявшие в метрическом свидетельстве, в сущности преграждали ей доступ в высшие сферы, куда любящие крестная мать и Франсис желали ее ввести. Мадемуазель де Ляэ не знала истинного своего положения и была чрезвычайно разборчива: она отвергла бы и самого богатого купца из Умо. Та же довольно выразительная гримаса, которой передернулось лицо мадемуазель де Ляэ при виде тощего стряпчего, искривила, как заметил Куэнте, и физиономию Пти-Кло. Г-жа де Сенонш и Франсис, казалось, вопрошали один другого, каким бы способом им выпроводить Куэнте и его ставленника. Куэнте, от внимания которого ничто не ускользало, попросил г-на дю Отуа уделить ему минуту для беседы и прошел с дипломатом в гостиную.
– Сударь, – четко выговорил он, – отцовское чувство вас ослепляет. Вам трудно будет выдать замуж вашу дочь; и в ваших же интересах я поставил вас в безвыходное положение, ведь я люблю Франсуазу, как любят свою питомицу. Пти-Кло знает все!.. Его чрезмерное честолюбие служит порукой, что ваша дорогая крошка будет счастлива. Я уже не говорю, что Франсуаза будет вертеть мужем, как ей вздумается; ну а вы при содействии супруги префекта – ведь она на днях приезжает – исхлопочите для зятя должность прокурора коронного суда. Господин Мило, как слышно, получает назначение в Невер. Пти-Кло продаст контору, вы без труда устроите его на первых порах вторым товарищем прокурора и, не оглянетесь, как он станет прокурором, а там, глядишь, и председателем суда, депутатом…
Воротясь в столовую, Франсис был чрезвычайно мил с женихом своей дочери. Он выразительно посмотрел на г-жу де Сенонш и заключил эту сцену представления жениха любезным приглашением Пти-Кло отобедать у них завтра и, кстати, поговорить о делах. Потом он из вежливости проводил фабриканта и стряпчего до самых дверей и сказал Пти-Кло, что он, а равно и г-жа де Сенонш, доверяя отзыву Куэнте, расположены согласиться со всяким предложением опекуна мадемуазель де Ляэ, если оно может составить счастье их ангелочка.
– О-о! Она чертовски дурна! – вскричал Пти-Кло. – Я попался!..
– Она глядит аристократкой, – отвечал Куэнте. – Ну а будь она хороша собой, неужто ее бы за вас выдали?.. Э-ге! Друг мой, не перевелись еще захудалые дворянчики, которым чудо как пригодились бы тридцать тысяч франков, покровительство госпожи де Сенонш и графини дю Шатле; тем более что Франсис дю Отуа никогда не женится, а эта девушка – его наследница… Ваша женитьба слажена!..
– Какими судьбами?
– А вот в каком положении стояло дело… – И Куэнте-большой одним духом изложил стряпчему свой смелый маневр. – Ходит слух, любезнейший, что господин Мило получает назначение в Невер прокурором. Продавайте контору. Глядишь, какой-нибудь десяток лет, и вы уже министр юстиции! Вы достаточно смелы, вы не побрезгуете услугами, которых потребует от вас двор.
– Так, стало быть, завтра в половине пятого будьте на площади Мюрье, – отвечал стряпчий, взволнованный предвкушением такого будущего. – Я увижусь с Сешаром-отцом, и мы сколотим товарищество, в котором отец и сын попадут в руки святого духа Куэнте.
В то время как старый кюре из Марсака подымался по ангулемским склонам, спеша осведомить Еву о том, в каком состоянии он нашел ее брата, Давид уже двенадцатый день скрывался почти рядом с тем домом, откуда вышел почтенный священник.
На площади Мюрье аббат Маррон встретил трех человек, из которых каждый был в своем роде примечателен и каждый мог оказать влияние на будущее и настоящее несчастного добровольного узника, а именно: отца Сешара, Куэнте-большого и тощего стряпчего. Три человека, три образа алчности! Но алчности столь различной, как различны были эти люди. Один вздумал торговать своим сыном, другой – своим клиентом, а Куэнте-большой покупал обоих негодяев, лаская себя надеждой, что их надует. Было около пяти часов вечера, и многие горожане, спешившие домой обедать, останавливались на минуту, чтобы поглядеть на этих трех человек. «Что за дьявольщина! О чем могут толковать между собою папаша Сешар и Куэнте-большой?..» – размышляли наиболее любопытные. «Ну, конечно, речь идет о бедняге, что оставил без куска хлеба жену с ребенком и тещу», – отвечали иные. «Вот и посылай детей учиться в Париж!» – изрек какой-то провинциальный мудрец.
– Э-ге-ге-ге! Какими судьбами вы очутились тут, господин кюре? – вскричал винокур, едва аббат Маррон показался на площади.
– Ваши близкие тому причиной, – отвечал старик.
– А полно, нет ли тут каких-нибудь затей моего сынка?.. – сказал старый Сешар.
