Наши работники знают и это поощряют, даже, замечаю, гордятся этим. А люди с улицы, если не знают, так потому, что думают, что у нас вообще нет коммунистов, коль нет районной партийной организации. А о моей партийной коммунистической организации говорит один случай. Приходит ко мне наниматься на работу Середа Меланья Устиновна, сейчас работает завом рыбного отдела, и умоляет принять на работу. Плачет: трое детей, муж — безработный, больной, сама не работает тоже — магазин, где работала, обанкротился. Понимаю: надо принять, но новое место еще не готово, а у нее сегодня хлеба детям нет. Свидетелем разговора был Петр Агеевич, говорит: место за две-три ночи подготовлю, если позволите. В плен меня взяли, и я вдруг бухнула: Я ведь коммунистка, как же ты ко мне, коммунистке, под начало? А она тут же парировала: Я знаю об том, почему и обращаюсь к тебе, знаю: ежели, другой раз, не сможешь защитить, то уж, точно, — не обидишь. За то мы и тебя возьмем под защиту.
Костырин громко и довольно расхохотался:
— Замечательно было сказано! Ну, и вы ее приняли?
— В тот же день оформила на работу и аванс небольшой дала. Она подготовленный торговый работник и пришла по рекомендации некоторых наших сотрудников, так что сразу же вписалась в товарищеское доверие. Точно так же и Золотарев к нам приписался, да так впаялся, как он выражается, в коллектив, что мы уже и не мыслим без него наш гастроном.
— А что он, Петр Агеевич, надолго у вас впаялся, как думаете? — спросил Костырин, открывая свой поворот в разговоре. — Ведь все же коренной заводчанин: на заводе вырос и закалился в заводском горне.
Галина Сидоровна придала своему взгляду веселое, лукавое выражение, показывая этим, что она старшего слесаря ЖКУ может и разгадать, и тотчас категорически ответила:
— Думаю — да, он для нас ценный работник. Во-первых, мастер на все руки, пользуется уважением всего коллектива, а главное, видит, что место тут у него прочное и даже перспективное. А вы как его знаете?
— Кто его на заводе не знает? Я ведь тоже — заводчанин, был старшим инженером-технологом. Переманивать его не собираюсь, не беспокойтесь. Я о нем — мимоходом по другому поводу: отпустите завтра к нам, пойдем к директору завода по вопросу больницы… А жена его тоже у вас работает?
— Жена — не наша работница, — отмахнулась Краснова от его подозрения, — она вызвалась написать рекламу, а теперь устроилась учительницей в школу к Михаилу Александровичу. Он ее тут и подхватил на освободившееся место, подсмотрев ее способности и расторопность, — и вдруг посуровев с лица, сердито и саркастически воскликнула: — С какими кадрами расстаться заставили страну, какая потеря духовных богатств!.. Хорошо, я ему скажу, Петру Агеевичу, куда ему явиться?
— К 10 часам завтра на Скамейку партбюро, он знает это место. Кстати, он не заговаривает о вступлении в партию? — спросил Костырин, уже поднявшись уходить.
— Конкретно разговора не было, но и идейно и психологически он готов к такому шагу вполне сознательно, — ответила Галина Сидоровна, вставая распрощаться.
Костырин дружески подал ей руку и, держа ее руку в своей, сказал на прощанье:
— Поработайте с Золотаревым на счет вступления в партию, надо официально оформить его принадлежность к КПРФ. По нашему мнению он будет преданным и активным членом партии. И на счет народного магазина тоже подумайте, Галина Сидоровна.
— Да уж что-нибудь будем придумывать… Будем помогать и райкому.
Подготовка к наступлению
Утро выдалось пасмурное, тихое, безветренное, плотные неподвижные тучи глухо закрыли небо, и, казалось, давили на землю сжатым воздухом, пропитанным машинным газом, дышалось трудно. Многие пожилые люди шли по улице с раскрытым ртом, и мнилось, молили: Небо, откройся. Но небо было глухо, глух был и воздух, и когда случалось машине взреветь, она воспринималась не своей, как бы упавшей с хмарного неба.
И вообще, все в городе представлялось не своим: полуосвещенным, полунемым, полуживым, точно за ночь небо надвинулось откуда-то со стороны и своей сумеречностью еще более утяжеляло общую людскую жизнь. Лишь каштаны на заводской аллее, мощные в своей темно-зеленой гуще, стояли спокойно, их тихая густая листва чуть шевелилась и приветливо дышала свежим, ласковым радушием, под деревьями чувствовалось легко и уютно, как в родительском доме.
На скамейке уже сидели Полехин и Костырин. Петр поздоровался с ними и спросил:
— Нас будет только трое?
— Нет, Петр Агеевич, разве можно разговор вести о больнице без главврача?
Петр согласился с таким доводом и сказал, что врачи и должны быть главными защитниками больницы и больных. На эти его слова Полехин мягко улыбнулся и возразил:
— Никак не выветривается из нас наше советское, должно, в крови нашей растворилось и бродит в нас, как винный хмель.
— И не выветрится! — горячо воскликнул Петр. — Как можно, чтоб хорошее так легко выветрилось — дунул, и все?
