— Нет, — тотчас откликнулась Анастасия, — я это уж давно пережила и поняла, что мне все равно, чьим сахаром или вермишелью торговать, лишь бы они мне подешевле доставались. А потом слово купец русское, то есть он тоже сперва закупал, а потом продавал.
— Ну, уж извините, Анастасия Кирьяновна, — возразил Золотарев, — тут я буду с вами спорить. Русский купец закупал такой заграничный товар, какого не могла Россия у себя иметь, в обмен на продажу российского товара. А у вас получается невероятное: в обмен на заграничное залежалое барахло вы по существу продаете наших людей.
— Как это так? — растерянно воззрилась на него Анастасия.
— Да так получается, — почти в сердцах воскликнул Петр, — Подумайте над тем, что я вам сказал, хорошенько подумайте над тем, как вы все вместе закладываете российский народ зарубежному капиталу, и вы поймете… — Ему уж надоело разговаривать с зашоренным капиталистическими уздечковыми наглазниками человеком, это претило его понятиям жизни, и он поспешно простился. — До свидания, заговорился я с вами, но спасибо за сообщение о Федоре и о себе, — он, не подавая руки, торопливо пошел от Песковой с ощущением в груди чего-то несвеже-вязкого.
Она с кривой презрительной усмешкой посмотрела ему вслед.
Он стал опорой коллектива
Костырин Андрей Федорович со своим неизменным дипломатом в руке поздним утром, когда уже поработал в двух квартирах, прошелся мимо магазина Красновой, полюбовался на привлекательную, похожую на уличную картинно-плакатную выставку витрину, и подумал: Молодец Краснова, не пожалела денег на художественную рекламу… Зато привлекательно и ненавязчиво-агитационно… А вот это совсем превосходно: между окнами газетная витрина Советской РОССИИ.
Против витрины стояли три пожилых человека, читали газету. Костырин задержался и спросил с заинтересованностью:
— Что, мужики, важного пишут?
На него все втроем воззрились с подозрительно-презрительным выражением, и один из них с негодованием показал на грязные пятна на стекле:
— А вот что важное: видишь, грязью было стекло заляпано, это при божьем свете и только что вывешенную газету пытались залепить от людских глаз.
— Кругом все сухо, нигде нет лужи, и где только, сволочь, грязи нашел.
— Боятся они нашей газеты, демократы, — вот что важно, — сказал второй, сурово насупленный мужчина.
— Они правды боятся за свою деятельность, боятся отмщения народного за то, что обобрали и обманывают народ, — добавил третий мужчина на вид моложе своих товарищей, отодвигаясь чуть в сторону и давая место Костырину, и с некоторой демонстративностью указал всей ладонью на газету: — А интересное вот что — доклад Геннадия Андреевича Зюганова на пленуме Центрального Комитета Коммунистической Партии Российской Федерации. Становитесь сюда, читайте вместе с нами.
— Спасибо, дома почитаю, выписываю эту газету, а сейчас я на pa6oте, — и показал на свой дипломат.
— Слесарь что ли? — угадал насупленный.
— Да, в домоуправлении.
— А у нас не за что газету выписать.
— Хотя она и к нам обращена.
Эти два голоса прозвучали печально, как из-под тяжелой ноши, а ношей этой была вся рабочая жизнь, если еще была рабочей. Костырин ничего не мог сказать им в утешение, только с печалью распрощался. Они молча посмотрели ему вслед и повернулись к газете.
Костырин, прежде чем повернуть в магазин, оглянулся на мужчин у газетной витрины: все трое, тесно сгрудившись, читали газету, и Костырин почувствовал в груди теплую волну прилива радостных чувств за людей, понимающих его газету. А когда он прошелся по магазину и увидел с внутренней стороны окна толпившихся женщин у газетной витрины, радость за людей, читающих газету и предоставивших им такую возможность, широкой волной окатила его сердце.
Улучив момент, когда у кассы не было покупателей, Костырин подошел к кассирше и тихо опросил:
— Вывешиваете газету для своих работников?
Кассирша удивленно двинула тонкими бровями: и с улыбкой посмотрела на непонятливого человека, с восторженностью ответила:
— Зачем для себя? Нам Галина Сидоровна выписывает эту газету каждому за счет магазина. А вывешиваем для посетителей.
— И многие читают?
— Весь день возле окна стоят люди, и так внимательно вглядываются в то, что напечатано, иногда спорят — не с газетой, а с теми, о ком напечатано. А что, разве это плохо? — поторопилась защититься кассирша.
— Да нет, напротив, хорошо, молодцы, — с улыбкой подбодрил Костырин. — А Краснова у себя, не знаете?
— Должна быть у себя, — осведомленно, с улыбкой отвечала кассирша и стала принимать деньги от покупателей.
— Если верно, что правда глаза колет, так это видно по витрине газеты Советская Россия вашего магазина, — сказал Костырин, поздоровавшись с Галиной Сидоровной, и садясь на предложенный стул.
— Это вы о том, что против газеты запачкали стекло? — смеясь, спросила Краснова, и по привычке выкладывая руки на стол. — Так спорит с нами кто-то, не объявляясь, или таким образом ведет борьбу за демократию, гласность и свободу мыслей.
— Мужики читают и удивляются, откуда только грязь берет хулиган, — возмутился Костырин, — поблизости нигде луж нет.
