Из двери проходной вышел знакомый Петру рабочий Сергутин Николай, член партбюро, в руках он нес зачехленное заводское знамя и вручил его Золотареву.
— Держи, Петр Агеевич, снимешь чехол, как станете подниматься на машину. Надеюсь, что из твоих рук его никто не вырвет, — улыбнулся Сергутин.
— Разве что вместе с руками, — так же с улыбкой ответил Петр, прекрасно поняв, что означали слова и улыбка рабочего рабочему.
— Через десять минут заревет гудок, — взглянув на часы и обращаясь к главврачу, сообщил Сергутин и пошел на проходную.
Корысть и злость одолевают натуру
А в это время в своем кабинете не находил себе места директор завода Маршенин. Страдая болезненным самолюбием, чрезмерно самоуверенный, он вместе с тем был бездарным человеком и не умел относиться к своим решениям с критическим самоанализом, не способен был вникнуть в скрытые движения в общественной жизни и в общественном мышлении.
Однажды он уверовал в то, что рабочие, сознание которых было отравлено ядом либерально-буржуазной пропаганды через наемно-подчиненные средства информации, и которые были запуганы и угнетены постоянной угрозой остаться без работы и без средств существования, эти рабочие, по его мнению, приведены к неспособности на организованность протеста. С этой своей уверенностью он спокойно жил и творил свои корыстные, порой преступные и уж, конечно, антирабочие, антинародные дела, как, например, проворачивал дело с больницей. Он не взял себе в резон того, что люди раскусили его тайный замысел ликвидировать заводскую больницу, а здания и сооружения присвоить и приспособить подо что-то другое. Это уж была задумана не простая воровская приватизация, а злостное, циничное ограбление бесправных людей.
Он знал о готовившемся митинге, но первоначально отнесся к этой акции спокойно, не веря, что каким-то медработникам удастся собрать и провести массовый митинг. Он не ведал, что за организацию митинга взялись коммунисты завода с их правдой и пониманием трудовых людей. И он спокойно сидел в своем кабинете.
Но когда до его кабинета долетел сегодня могучий гул многотысячных людских голосов, он вышел в коридор заводоуправления и выглянул в окно на призаводскую площадь. Он увидел целое многолюдное море, какого здесь никогда не видели, и его охватило сильное чувство негодования на народную массу и чувство злости на власти города, допустившие такое многолюдное, им не санкционированное сборище. Он широким шагом вернулся в кабинет и набрал телефон главы администрации района Волкова и безапелляционно, повышенным тоном спросил:
— Евгений Сергеевич, вы разрешили проведение митинга около моего завода?
— Во-первых, нельзя, ли, Леонтий Васильевич, повежливее разговаривать с главой района? А во-вторых, я только от вас вот услышал, что возле завода собирается митинг. У администрации района на проведение митинга и на уличное шествие никто разрешения не испрашивал.
— Ну, так запретите это сборище, никем не разрешенное.
— На улицах и площадях района, еще раз вам говорю, Леонтий Васильевич, никакой митинг не собирается. А если на заводской территории вы прямо или косвенно собрали людей, то это ваша проблема, вы ее и решайте. У вас все?.. Будьте здоровы.
Директор бросил трубку и зло и грязно выругался в адрес районного руководителя, отказавшего ему в послушании, — и в ярости стал ходить по кабинету. Оказывается, не все в жизни вертится по его хотению, а чтобы подчинить себе всю жизнь путем ее покупки, у него еще не достает капитала, но время работает на него. А пока мысли в его голове завертелись в бешенном озлобленном вихре в такой темной смеси, что он не мог выдернуть хоть одну ясную, и уже почти бегал по кабинету.
И в это время могуче заревел заводской гудок, в окнах задрожали стекла. Гудок заставил директора подпрыгнуть и подбежать к внутреннему переговорному аппарату. Он вызвал главного инженера.
— Это что такое? — закричал Маршенин.
— Гудок, — спокойно ответил инженер.
— Почему такое, кто разрешил? Сию минуту прекратить!
— Сейчас же разберусь, Леонтий Васильевич.
Но гудок проревел все три минуты во всю мощь завода, бывшего флагмана советского станкомашиностроения и заставил насторожиться весь город. Когда гудок вдруг смолк и сдул напряжение, показалось, что завод булькнул в мертвую глубину темного омута, и на поверхности не осталось и следа.
Но след тотчас проявился: из всех живых цехов и закоулков на заводской двор хлынули толпы рабочих. Директор видел это дружное движение из окон кабинета. Его вдруг охватил неведомый страх: вскинулась мысль о какой-нибудь новой аварии и большом ЧП.
— Что случилось, черт возьми, — дико вскричал побледневший Маршенин перед переговорным аппаратом, включенным на общую слышимость.
В эту минуту в кабинет шагнул главный инженер и спокойным тоном, с усмешкой на губах и игривым блеском в глазах произнес, подходя к директорскому столу:
