На выкрики из толпы директор не ответил — не стал вступать в пререкания, он, похоже, только сейчас догадался, что перед таким количеством народа, перед такой сплоченной толпой, движимой одной целью, пререканием своей задачи ему не решить. И, будто подслушав разговор Петра Агеевича с Андреем, он заговорил примирительно:
— Но на содержание больницы, да еще такой большой, у завода, или у акционерного общества, действительно, нет финансовых средств.
Завод стоит перед абсолютным банкротством. Обанкротится завод — тогда кому требования станете предъявлять и в отношении чего? — говорил директор неожиданно для самого себя слезливым тоном.
Но жалобный тон не возымел действия, не вызвал понимания, напротив, в Маршенина полетели негодующие, сердитые реплики:
— А кто довел завод до банкротства?
— Хозяин! кто же еще?
— Какой он хозяин? — ворюга!
Шум и гвалт возмущенной толпы все больше сгущался и окружал машину напористыми волнами. Но директор стоял непоколебимо, он выловил из накаленного гвалта вопрос: А где же рабочим людям завода лечиться? и громко в микрофон прокричал:
— Надо всем переориентироваться на городские больницы.
Похоже, эти его слова вызвали некоторое замешательство в толпе: нужно было время для осмысления услышанного. На минуту шум, как прибой, отхлынул от завода к городу, и в этой минутной тишине раздался призывный женский крик, наполненный несдержанным угрожающим злом:
— Да что с ним цацкаться? У него цель всех нас переморить. Дайте его сюда нам, мы его ногами разотрем по асфальту, как поганую жабу.
Казалось от этого отчаянного крика в аллее всколыхнулся жаркий воздух, и по деревьям, шелестя листвой, пролетело горячее горновое дыхание. Оно обдуло непокрытые головы толпившихся людей, полыхнуло над машиной горячим пламенем, обмахнуло людей пылающим крылом. А Маршенин от этого жаркого дыхания, казалось, сжался в какое-то жалкое насекомое существо, у которого вдруг обожгло крылышки. Он машинально, беспомощно ухватился за борт машины и прижался к нему коленями, напружинился для защиты.
Женщина, которая выкрикнула слова отчаяния и горя с таким болезненным напряжением, что на их угрожающий смысл нельзя было не обратить внимания, и толпа ответила на них одобряющими возгласами. Женщина стояла недалеко от машины, и случилось так, что Маршенин тотчас схватил метущимся взглядом женщину, не сдержавшую своего мучительного горя и выдавшую его злым криком.
Это была еще нестарая женщина выше среднего роста, с усталым, изможденным лицом, на котором жарким огнем горели красивые серые глаза, и вообще, ее слегка удлиненное лицо было красиво своими правильными, тонкими чертами, пылким выражением, так что не верилось, что такая симпатичная женщина не смогла сдержать столь угрожающего гнева. А тяжкая, мучительная жизнь, какая угадывалась по исхудавшему лицу женщины, вызывает еще большее ожесточение как раз у красивых людей, тем более тогда, когда они нашли виновников своих мучений.
Слова красивой ожесточившейся женщины заставили Маршенина внутренне содрогнуться, тщеславие и корысть еще не все человеческое в нем изжевали или не до конца выплюнули. Он вдруг почувствовал свою обреченность и в первое мгновение не нашелся, что и как ответить на слова женщины, и явно выказал свое замешательство. С выражением страха оглянулся на членов президиума и, только увидел их выдержанное равнодушие в ответ на слова женщины.
Но крикливые возгласы требовали ответа. Он выбрал один из них, который невозможно было замолчать.
— Вот для нас и передай больницу городу, чтобы мы не лишались коек.
— Такие предложения поступали от вашей рабочей делегации несколько дней назад, — с заметной робостью сказал директор. — Но я это не могу сделать по той простой причине, что больница — акционерная, то есть частная собственность. На такое решение надо согласие акционеров. Решения этого нет, да его и быть не может, значит, я больницу не отдам.
Последние слова ему дались с трудом, но инстинкт потребительства переборол в нем мимолетную робость. Тут выступил вперед главврач и вырвал у директора микрофон, громко и смело, поймав директора на слове, проговорил, почти целуя микрофон:
— Если говорить о больнице, то она как юридически самостоятельный объект не приватизировалась и о ее принадлежности частному владельцу можно поспорить. Ну ладно, допустим, что больница общим чохом приватизирована. Так вот у меня одного из всех работников больницы 120 заводских акций, — которые получены, думаю, в том числе и за больницу. Спрашивается: имею я право на свою долю? — и сам ответил: — Да, имею такое право. А кто здесь стоит еще из акционеров? Поднимите руки, товарищи.
Взметнулся над головами целый лес рук, и раздались голоса: Все акционеры!.. Все!
