— Но почему же вы допустили такое, что у нас, у ваших детей, отобрали все, что в свое время ваши родители дали вам, а вы безвольно утратили. Более того, у нас отобрали даже мечту о будущем. Теперь, в буржуазной России за осуществление моей мечты (мечтать, слава Богу, нам не запрещено) родители должны заплатить десятки тысяч рублей. Но откуда у моего безработного отца эти тысячи рублей? Значит, мои мечты и мои способности так и останутся не осуществленными. А в школе нам внушают мысль, что главное в жизни человека — стать богатым, владельцем миллионов и обязательно — долларов, а как, для чего? Нам дают понять, что разбогатеть можно за счет других, превратив их в слабых, безграмотных, обездоленных бедняков, что позволит властвовать над ними. Нам перестали внушать уважение к простому человеческому труду и к человеку труда. Почетным трудом стал труд на рынке, а почетным и стоящим человеком — человек-сиделец возле своего товара, впрочем, не произведенного своими руками или коллективным трудом, а переложенного от одного спекулянта к другому, от одного перепродавца к другому продавцу заморского, закордонного барахла. А чтобы мы не могли всего этого понять нас с вашего молчаливого согласия или отстраненного равнодушия превращают в стадо дураковатых, слепых, безграмотных баранов, травят наркотиками, алкоголем, заражают СПИДом, сифилисом, девочек толкают на путь проституции, малолетних на беспризорное бродяжничество, а молодых безработных, не познавших, что такое труд, — в бомжи, современных люмпен-пролетариев. Вы, наши родители, смотрите на нас и делаете вид, что с нами ничего не случилось, что все же как-нибудь будем жить. А ведь мы умираем, протрите глаза или взбодрите свое сознание, не дайте себя окончательно обмануть в том, что будто с вашими детьми ничего дурного не происходит. Мы, ваши дети, завидуем вам, что вы жили счастливо, что умели красиво любить, и мы родились от этой вашей красивой любви. Но мы всего этого лишены, у нас, по всему видно, нет и не будет вашей красивой любви, не будет красивых, счастливых семей, не будет детей, как радости жизни. Неужели вы, взрослые люди, наши умные, добрые родители, не видите, что с нами проделывают, что мир чистогана нас делает завистливыми, злыми, мстительными, дикими, невежественными уродами? Независимо от нас в нас рождаются чувства страха, безысходности, бессилия, и вместе с тем нас обуревают звериные инстинкты. От понимания всего этого или от ужаса перед реальностью неизбежной черноты жизни некоторые из нас идут на такой шаг как самоубийство. В нашей школе за два года было четыре случая самоубийств хороших ребят. — У Андрея вдруг задрожал голос, на высокой ноте он крикливо сказал: — Не может быть, чтобы у вас не было жалости к нам! Если нет, — разбудите ее и выходите на улицу в нашу защиту, для требования изменения всей нашей жизни. И не верьте никому, что буржуазия будет работать на людей труда, тогда она перестанет быть буржуазией, она живет от энергии трудящихся, а для этого держит их самыми изощренными методами в порабощении и начинает это с молодежи… Все, я кончил, — и, оглянувшись на президиум, отступил от микрофона, медленно и негромко проговорил: — Больше не могу… — своей речью он сам себя довел до душевного потрясения, а вернее, не речью, а тем обобщением, которое он сделал, собрав вместе свои наблюдения над жизнью.
Но микрофон уловил и последние его слова и дослал до слуха толпы. И толпа тоже замерла, молчала минуту-две, осмысливая услышанное от школьника. Сказанное им было правдой, ужасной своей черной трагичностью.
Сражение начинается с первой атаки
К Андрею шагнул Полехин, взял его руку, крепко сжал ее и сильно встряхнул, щурясь от яркого солнца, а может, это был отцовский прищур от внутреннего волнения.
— Спасибо, Андрей, поддержал ты нашу парторганизацию, считай, по-комсомольски поддержал, и людей тронул за душу, молодец, — сказал Полехин, но в толпе услышали эти его слова и поддержали аплодисментами. Среди людей произошла нервная разрядка от впечатляющей речи Андрея.
— Скажи и ты, Мартын Григорьевич, что-нибудь от себя! — громко крикнули из толпы рабочих. Громкоговорители эхом повторили просьбу, и из толпы послышалось: Скажи речь, товарищ Полехин, Мартын Григорьевич!
