— Первым вопросом поставим прием в члены Коммунистической партии, это чтобы принятые товарищи полноправно могли участвовать в обсуждении вопросов. Вторым вопросом надо обсудить вопрос о вхождении нашей партийной организации в районную партийную организацию, а в третьих — тему сформулируем так: об итогах прошедшего заводского митинга и задачи парторганизации по закреплению его значения. Если кто имеет что-то добавить, — пожалуйста.
Добавлений не было, и кто-то заметил, что вопросов достаточно для сегодняшнего собрания, и собрание пошло по повестке.
На замечание о перегрузке повестки дня собрания Полехин отреагировал тем, что широко и довольно улыбнулся и проговорил:
— Пример сегодняшнего нашего собрания успокаивает тех товарищей, которые опасаются, что в нынешних условиях существования парторганизации мы будем в затруднении находить вопросы для обсуждения. И, напротив, я так же на стороне тех товарищей, которые предостерегают от дремоты и призывают развивать организованность и инициативу, начиная с сегодняшнего собрания.
— Вот ты, Мартын Григорьевич, и блюди эту организованность, а то наш товарищ Абрамов уже приготовился заговорить собрание.
— Абрамов еще молчит, а ты уже начал забалтывать нас, — ответил запальчиво Абрамов. Эта перепалка вызвала смех не тем, что она возникла, а тем, что произошла между хорошими друзьями.
— Я думаю, мы все поняли и Синего, и Абрамова, — сказал, смеясь, Полехин. — Поэтому приступим к первому вопросу… С чего начнем? — заглянул в список. — Я предлагаю начать с рассмотрения заявлений о восстановлении в партию.
— Начните с меня, — поднялся главврач больницы, ставшей уже не заводской, Корневой с покрасневшим лицом настолько, что казалось, уши его вот-вот воспламенятся. И, взглянув на него, все уже готовы были проголосовать за его восстановление.
И Синий, человек с внушительной фигурой и с симпатичным лицом, с которого не сходила веселая, добродушная улыбка, сразу же призвал:
— Без обсуждения — восстановить в партию с сохранением стажа.
Корневой глянул на Синего с выражением то ли растерянности, то ли некоторой обиды и сказал, растягивая слова:
— Это, конечно, дело собрания — слушать меня или не слушать, я ваше предложение, товарищ Синий, воспринимаю с благодарностью и сочту его за доверие и уважение ко мне. Но я бы не хотел, чтобы восстановление моей партийности превратилось в пренебрежительную формальность. Это меня обидело бы, — и вопросительно посмотрел на членов президиума. Из президиума подал голос Костырин:
— Совершенно верно, товарищи, я лично высоко ценю возражение Юрия Ильича как по-партийному принципиальное. Давайте послушаем хотя бы объяснение, как Юрий Ильич расценивает свой отрыв от партии в течение четырех-пяти лет?
— Да, надо послушать его: ведь не простой смертный он, а человек с высшим образованием и в почете ходил, — прозвучал голос из массы членов партии.
Петр Агеевич не нашел, кто сказал такое о главвраче и тотчас примерил подобное предложение на себе. Да, ему надо быть готовым ко всяким вопросам, но какие они будут, вопросы? Придется голову поломать. И он стал ломать голову, ставя себе вопросы, но как выяснилось потом, на ум приходили совсем не те вопросы.
Юрий Ильич минуту постоял в молчании, раздумывая над вопросом Костырина: вопрос был серьезный, будто дан на засыпку. На него несколько человек, обернувшись, смотрели в упор с ожиданием. Эта минутная сцена, объятая странной немотой, была не минутой простого общего ожидания, а минутой общего нравственного напряжения, даже не было слышно дыхания. Лицо Юрия Ильича медленно освобождалось от покраснения и бледнело, было видно, что в нем шла огромная нравственная работа, и от этой видимой душевной борьбы и всем становилось тяжко: все знали Юрия Ильича как честного, порядочного, уважительного к людям человека. Победит ли в нем эта его человеческая честность перед вопросом, какой поставил Костырин?
— Как я расцениваю, Андрей Федорович, свой отрыв от партии на целых пять лет? — наконец заговорил Юрий Ильич неожиданно спокойным и решительным голосом, а его лицо мгновенно приобрело свой обычный цвет и выражение решительности. И все разом сделали облегчающий выдох. — Удар по Коммунистической Партии Советского Союза столь неожиданный и столь сильный и с такого невероятного направления, прямо скажем, — сверху, что я в первый момент ничего не понял и просто-напросто, признаюсь, растерялся, был психологически потрясен. По-интеллигентски я не был политически закален. А тем моментом и парторганизации развалились как-то сами собой, за этим исчез организационный крепеж. А что-то самому искать у меня не хватило ума, а если уж точно сказать, то в этом деле и мне, как и многим, помешала разросшаяся к тому времени в сознании идейно-моральная интеллигентская гниль, распылившаяся спорами от мелко-буржуазной грибницы.
