К сожалению, этой обывательско-заразной, идейно-аморальной гнилью поражена интеллигенция сплошь и рядом. Даже техническая интеллигенция, которая вместе с рабочими предприятий непосредственно стоит у производства материальных благ, и у которой продукты ее труда сразу же загребли новые русские, и та остается спокойной и равнодушной, к своему порабощению. Это, как мне кажется, и были те основные причины, что поставили меня в положение человека, потерявшего организационные связи с нашей партией, — он умолк на минуту и вопросительно посмотрел на всех членов президиума. — Но идейной связи с Компартией я не утратил, потому что коммунистическая убеждённость внушается нам жизнью. Вот так, дорогие товарищи… Однако, если можно, я хотел бы еще немного продолжить, чтобы уж до конца раскрыться перед парторганизацией.
— Да, пожалуйста, Юрий Ильич, — разрешил Полехин, — ведь мы все пришли сюда на добровольных началах, чтобы откровенно исповедаться друг перед другом.
— Спасибо, Мартын Григорьевич, исповедаться для всех нас — очень важно, ведь никто не может предсказать, какие еще испытания на дальнейшее жизнь приготовила коммунистам… Так вот, когда Андрей Федорович задал мне вопрос, как я объясню свой отрыв от партии, я вдруг в этот момент вспомнил разговор моего отца со своим другом детства и юности. Мой отец был фронтовик, пришел с войны инвалидом. Встретившись с другом, остававшимся на оккупированной территории, отец спросил, почему тот два года прожил на оккупированной территории в бездеятельности, в отрыве от страны, сражавшейся за свою независимость? Тот ответил, что не знал и не сумел найти для себя связи, с кем мог бы вместе вступить в борьбу с оккупантами. Отец упрекнул его, что тот не захотел и искать такую связь, например, с партизанами или подпольщиками, что друг его не приложил к этому усилий, вернее всего, по известной причине. Так вот и я первое время не приложил усилий, чтобы сразу после запрета партии примкнуть к тем товарищам, которые нашли в себе силы, мужество и возможности для возрождения, а вернее, для собирания сил коммунистов. В этом, признаюсь, я оказался несостоятельным и сегодня исправляю свою ошибку, если вы мне доверяете и позволите это сделать. Партийный билет я не выпустил из своих рук, потому хотя бы, что получил его в экстремальных условиях. Воинскую службу я проходил на флоте подводником, из трех лет службы я в общем счете провел почти два года под водой, в том числе год в Средиземном море среди американских подлодок, крейсеров и авианосцев. Вот там под водой, мы, подводники, и получали партийные билеты. Мы мобилизационным путем, но не только паритетом, а и превосходством мощи и выучки берегли мир. И только вступлением в партию под прицелом американских ракет и торпед мы могли подтвердить наше обещание Родине до конца защищать мир для своего народа, а империалистов предупредить о нашей непреклонной решимости. Так могу я после этого выбросить партбилет, перед которым поклялся? И я вновь организационно примыкаю к тем товарищам, которые оказались сильнее меня духом и стали собирать воедино людей, сохранивших в сердце и сознании верность идее коммунизма. У меня эта идея, как я сказал, живет, и я ее подтверждаю своим партийным билетом и прошу вашего решения на то, чтобы я вместе с вами работал над ее утверждением ради счастливой и свободной жизни наших трудовых людей.
Закончив свою речь таким торжественным обещанием и такими проникновенными, от сердца, словами, Юрий Ильич выпрямился, еще выше вскинул свою голову, резким жестом руки снял очки и с гордым вызовом человека, победившего в себе слабость духа, оглядел сидящих вокруг себя товарищей.
На мгновение он встретился взглядом с Петром Агеевичем, который смотрел на него с восхищением, забыв о том, что и ему придется так же объясниться с товарищами. Петру Агеевичу показалось, что за это краткое мгновение Юрий Ильич как бы сказал ему, что честность перед товарищами и есть проявление личного мужества, а такие люди — честные и мужественные — нужны партии коммунистов всегда.
— Ну, что же, товарищи, — с удовлетворением произнес Полехин, — я думаю, что с Юрием Ильичом все ясно — он честно и достойно все нам объяснил, — сказав так, Полехин не покривил своей партийной линии поведения, ибо он проверил и уже знал всю подноготную суть человеческой и гражданской природы главврача и дальнейших формальных уяснений не требовалось. Но все же он спросил: — Есть еще вопросы к товарищу Корневому? — спросил тоном, подводящим черту под обсуждением дела Корневого.
— А как он, боевой моряк-подводник, коммунист в медицине оказался? — с нахмуренным видом, с тенью вкрадчивости в голосе спросил от окна Давыдов, мужчина лет сорока пяти, известный дерзкой прямотой в защите своей позиции партийности.
На его вопрос несколько голосов возразило в защиту главврача. Но Юрий Ильич тотчас ответил:
