Среди соседей, как было сказано, был доморощенный художник, писавший иконы. Когда Бухбиндер, получив заказ на перевозку товара (грузовой транспорт в ту пору был гужевой, ведь грузовых машин ещё не было), отправлял обоз в путь-дорогу, иногда на целую неделю, во дворе без телег и лошадей становилось просторнее. Тогда наступал час художника. По весне он выставлял на свет божий загодя написанные иконы, и начиналась работа. Оклады из жести он в зимнее время вырезал в мастерской по лекалам и методом чеканки штамповал по периметру нехитрый растительный орнамент – цветы, ягоды, веточки, листочки. Затем закреплял оклады на уже просохших досках одного формата, где были тщательно прописаны Богоматерь с Младенцем или Иисус благословляющий – это были излюбленные сюжеты; он набил на них руку.
В сельской Молдавии оклады икон было принято расписывать. И вот во дворе начиналась раскраска окладов поточным методом: переходя от одной иконы к другой (а их было не менее 20-ти), их создатель раскрашивал аленький цветочек в четырёх углах каждого из окладов, затем, обмакнув другую кисточку в голубую краску, он двигался вдоль шеренги икон и красил ягоды голубики, разбросанные тут и там, затем таким же путём появлялись золотистые ягоды облепихи, красные – земляники, зелёные листочки и веточки.
Маленького Ицика процесс этот интересовал. Вслед за богомазом он перебегал от иконы к иконе, присматриваясь к тому, как расцветает оклад. Однажды мастер доверил Ицику поработать зелёной краской. Мальчонка отнёсся к поручению ответственно, старался набирать на кисточку лишь немного краски, чтоб не потекла, был осторожен, чтобы не выйти за пределы контура. Когда справился, расцвёл от похвалы. Шутка сказать – первое приобщение к искусству! Это вам не забор красить, как выпало дружкам Тома Сойера у Марка Твена. Когда краска просыхала, мастер-самоучка уносил иконы в дом. В положенный день приезжала повозка, в неё погружались иконы, возчик понукал лошадёнку, повозка со скрипом двигалась в сторону базара. Товар этот в базарные дни пользовался спросом у приезжих сельчан.
Во дворе имелась голубятня, и малыш с интересом наблюдал за действиями её хозяина-армянина. Ему нравилось следить, как голубятник поднимает птиц в полёт, как голуби взмывают в небо, как стая выписывает круги, поднимаясь всё выше и выше, вот их уже не видно, точно растворились в голубизне неба. Он стал различать голубей по окраске, у некоторых перья росли даже на лапках, ему нравились белые мохноногие, но хозяин дорожил другими, он называл их турманами. У них был небольшой крепкий клювик, большие глаза, на голове маленькая коронка от уха до уха, шея с красивым изгибом, гордая осанка, цветом сизые, а ножки красные, карминные. Это были мастера полёта высшего класса: они в небе кувыркались и через голову, и через крыло, выписывали мёртвые петли. Однажды один турман пропал, но через некоторое время вернулся с голубкой, увёл чужую «в осядку». Такое случалось не раз. Поскольку голубятники друг друга знали, пропажа находилась, пострадавший голубятник приходил к армянину, и начинался торг. Чаще всего он выкупал своего голубя или давал другого взамен. Таковы были неписанные законы.
Мальчика удивляло то, что голуби, обретя свободу, не улетают, а возвращаются спустя некоторое время. Поднятые в воздух в полдень, они оставались в небе до позднего вечера. И как они находят дорогу домой? Этот вопрос мальчика очень занимал. Голубятник объяснял, что голубь не так умён, как некоторые другие животные, не так чувствителен, как лошадь, не привязан к хозяину, как собака, но он любит свой дом. Что влечёт голубя обратно в голубятню? Тоска по дому, тоска по кормушке или тоска по семье?
Вопросы эти время от времени возвращались, но судьба развела мальчика с голубями. В том возрасте, когда подростки становятся голубятниками, он покинет свой двор, улицу и родной город. Но пока он ещё не знает своего будущего.
Попытку мифологизации кишинёвского двора предпринял Александр Гольдман. Его многообещающая книга «Проклятый город Кишинёв» осталась незавершённой из-за безвременной смерти автора[11]. Но Гольдман, родившийся в 1943 году, описывает кишинёвские дворы конца 50–60-х годов, и хотя южные традиции живучи, это были уже иные дворы, отличные от дворов того времени, когда при румынах рос маленький Ицик Ольшанский: в детстве Гольдмана хозяев и работников не было, частную собственность ликвидировали, как, впрочем, и самих собственников, нравы переменились. Правда, некоторые детали быта сохранились, но поведение людей стало иным, в Бессарабии сформировался новый субэтнос – приезжие русские евреи потеснили румынских, появился «здоровый коллективизм».
